Голое поле - Галина Евгеньевна Калинкина
– Не думал увидеть вас, Вепринцева. Прождал чертовку Бочинскую три дня, она так и не явилась, как условились. И это когда я все больше от нее завишу. Мимо мадам Леони не пройти, она имеет наглость требовать с меня денег! Поднялся по пожарной лестнице на балкон и вуаля. Где Зося?
– Ее нет здесь ровно три дня.
Удов вскочил. Женя боялась спросить, откуда он вдруг взялся во Франции. Ждала, сейчас в воздух полетят предметы: шкатулка или баночки с кремом. Филипп делал резкие жесты, из каких сразу видишь угрозу: человек не в себе. Он сильно подурнел, облез, гладко зачесанные назад волосы и глубокая вертикально прорезавшая лоб морщина придают ему возраста. Но Удов быстро остыл, снова опустился в продавленное кресло, прихватив под полу пиджака шкатулку. По всему видно, он здесь не впервые.
– О тех двух, вашем братце и втором слышать не желаю. Надеюсь, им так же несчастливо. Лучше скажите, как вы в Женвилье очутились. Бочинская ни словом не обмолвилась. Вы хотя бы знаете, что это за дом?!
– Дом мадам Леони для белошвеек.
Филипп смеялся так, что не будь внизу музыки, на его смех сбежались бы все обитатели особняка. Жене подумалось, что-то нездоровое есть в том смехе, как в смехе делириков.
– Вы всегда были дурой, Вепринцева, непроходимой идеалисткой. Ваша наивность неприлична. Своим доверчивым отношением к миру вы ставите других людей в неудобное положение, подчеркиваете их несовершенство. А это обидно и чревато. Вы что, не понимаете, куда попали?
Жене вдруг стало предельно ясно, о чем ей втолковывают. И внутри неприятный комочек запрыгал мячиком туда-сюда, туда-сюда, от горла в пах и обратно от паха под горло. Действительно, дура, с ней до поры осторожничали, она не разгадала. Принялась лихорадочно одеваться в присутствии чужого мужчины; тот равнодушно отвернулся. Тут же вскочив, широко открыл дверь на балкон, сунул в карман платья девушки две купюры, тотчас одну вернул себе. Глядя на ее платьишко, отдал свой плащ. По скользкой лестнице Удов спускался первым, подавая девушке руку; сыпал косой, щипкий дождик. Узел из рук Жени не взял, но купил ей билет.
В поезде до Парижа долго ехали молча, Удов уставился в одну точку в полу и заметно играл желваками. Большие пальцы его рук выгибались в обратную сторону, противно торчали крючками. Женя ни о чем не спрашивала, но ее спутник вдруг громко произнес.
– Пустая комната, как здесь говорят – présent для мадмуазель Бочинской.
И опять она из осторожности не спросила, как он попал во Францию.
– Всюду тащусь за нею. Макаронная любовь. Ненавижу!
Женя про себя усмехнулась, как забавно: кто первым надсмеялся над ее девичьей гордостью, нынче спас ее от других унижений. Рядом ее первый мужчина, и она ничего к нему не чувствует. Крупно задуман, да мелко исполнен. Между ними расстояние не в один узелок, а в несколько узлов, миль, верст, в несколько стран и световых лет, в несколько «нельзя» и «можно», «да» и «нет». Она вдруг ощутила, как близко ангел-хранитель подвел ее к несчастью. И вовремя дал увидеть тот ужас, какой мог бы случиться.
Как дико ее одиночество, что некому подать ей руку, кроме врага.
И ту руку нужно еще решиться пожать.
Но свою наивность и доверие к миру она бы ни на что не променяла.
1922. Стекло
Быть добрым есть обыкновенное свойство человеческой натуры.
Или необыкновенное?
Как славно, когда навстречу попадаются добрые люди. Мадам Алис без лишних расспросов взяла мадмуазель Эжен на прежнее место, правда, комнату на чердаке сербка делила с другой девушкой и Жене пришлось подселиться к двум полькам. Мадам хлопотала, устраивая Эжен, и что-то мило бормотала о племяннике Андре. Женя не вслушивалась. Она отходила от того ужаса, какой нахлынул на нее, когда там в поезде у Филиппа в глазах вдруг прочла огонек чертовщины, много раз виденный ею в Доме трезвости. Прежде казалось, страшнее глаз делириков и нет ничего в жизни. А жизнь припасла ей столько мучительного замешательства, что о житье в Доме трезвости вспоминалось как о счастливом времени. По глазам Удова читалось, он принял решение. И то решение ничего хорошего ей не сулит. И едва ее спутник прошел в вагон для курящих, гремя шкатулкой в оттопыренном кармане, она со всех ног бросилась в обратную сторону.
На улицу де Лиль, в доме мадам Алис, Женя едва ли чувствовала себя в безопасности, ощущение безопасности, кажется, навсегда ушло из ее жизни. Пристроив узел, она умчалась к адресному бюро. «Голова в тумбе» снова ничем не обрадовала, виновато взглянув через пенсне, будто чувствуя собственную ответственность за пропавшего жениха на букву «Т». Ничего нового, разрушительного, но почему же губы искусаны? Женя не помнила, сколько бродила вдоль Сены, сидела на окропленных водой ступенях гранитной набережной, ревела. Где он? Как ему спится? Кто ему снится? Голоден? Жив ли… Город за спиной бурлил полнокровной жизнью: забавлял музыкой уличных музыкантов, ласкал сквозняками в арках, пахнул духами, целовался на углах.
В первый же день работы в салоне объявилась мадам Ирэн, бледная и меланхоличная. Еще не подняв глаз на хозяйку точеных пальчиков, Женя улыбнулась знакомым рукам. Потом глаза маникюрши и клиентки встретились во взаимной радости.
– Я расспрашивала о вас, – мягкий голос клиентки сегодня казался несколько взволнованным. – Эжен, вы ведь русская? У вас хороший французский, но угадывается не парижский акцент. Мы встречаемся всего в четвертый раз, и я вижу на вас четвертый воротничок отменного качества. Русское кружево. Искусно.
Уходя, мадам Ирэн предложила в конце смены вместе отправиться к ее супругу, с которым они, расширяя семейное дело, открывают Модный дом «ИРФЕ» – Ирина и Феликс, как конкурент русским домам моды в Париже: «ТАО» и «Китмир». На улице Дюфо, куда девушки приехали на такси, Феликса не оказалось. Но несмотря на окончание дня в просторной арендованной зале трудились маляры и штукатуры. По дороге к дому, где проживали супруги, мадам Ирэн объяснила Жене, что хотела бы ее пригласить на временную работу по драпировке гостиной своего Модного дома. Недавно они купили у антиквара великолепные диваны в стиле Второй империи и наняли мастера по перетяжке. Ирэн и Феликсу хотелось бы иметь одного фасона расшитые подушки к диванам и салфетки на столы.
Дом супругов находился в пригороде, в местечке Булонь-сюр-Сен на улице Гутенберга, 27. Приехали в сумерках; тянуло предвечерней свежестью, как обычно, за городом прохладнее, чем в центре. Женя умоляла небо, ветер, кроны деревьев:
