Пасмурное утро - Цилия Лачева
— Пойдем со мной, тебе нужно отдохнуть… Есть у нас тут лавка, подремлешь…
Пырванка отвела женщину в заднюю комнатушку, где хранилось чистое белье. Там стоял самодельный топчан. Женщина тяжело села, бессмысленно глядя перед собой. Пырванка уложила ее, и та обмякла, закрыла ладонью глаза, словно боясь увидеть что-нибудь ужасное. Ее губы были сомкнуты, брови приподняты в немом страшном вопросе… Пырванка вздохнула, посидела немного, скрестив руки, возле женщины, потом на цыпочках вышла. Но и окунувшись в водоворот привычных обязанностей, бросая короткие подозрительные взгляды на помощницу, она не могла отделаться от нового беспокойного чувства, спрашивала себя: что делать с этой несчастной, что спит в задней комнате? Сказать начальнику вокзала? У него доброе сердце, он поймет…
Пырванка взглянула на окна — за запотевшими стеклами серел рассвет. Утро вступало в свои права, лиловатое, чистое, как горный ручей. Перрон наполнился людьми — до Пырванки доносился приглушенный гомон голосов. Показался скорый поезд, похожий на черную стрелу. Вот он остановился. Пырванка вздрогнула — женщина вышла из комнатушки с искаженным страхом и болью лицом. Пырванка пошла за ней — как бы та не сделала какой глупости. Мало ли на путях маневрирует составов… Женщина протиснулась в толпу пассажиров, и, приподнявшись на цыпочки, затаив дыхание, стала всматриваться в лица зоркими глазами… Словно встречала живого. Неожиданно она замерла, остановленная невидимой силой, охнула, как от удара, и бросилась вперед. По ступеням вагона спускался молодой человек — худой, сгорбленный, с палкой в руках. Он пошел по плитам, ощупывая палкой людей, чемоданы, столбы. Женщина подбежала к нему, неловко обняла, схватила за руку. Пырванка приблизилась и остолбенела от жалости и отвращения — никогда она не видела такого лица! Левый глаз был выбит, правый сморщился и побелел. Длинный розовый шрам, словно змеиный след, пересекал его лицо. Она отвела взгляд от лица молодого человека и встретила взор матери, полный мольбы и понимания. Она услышала ее голос, радостный, звучный, словно ее сын вернулся целым и невредимым.
— Столько уже жду тебя. Один поезд, потом другой… Хорошо, что встретила эту добрую женщину, отдохнула, поспала…
Она напряженно смотрела на сына покрасневшими от бессонных ночей глазами. Молодой человек неуверенно, наугад подал Пырванке руку. Она пожала его ладонь, почувствовала, что у него не хватает двух пальцев. Что-то стиснуло ей горло, она пробормотала несколько слов, отступила на шаг. Мать хлопотала, собирала узлы и деловито спрашивала, словно это было самым главным:
— Это твоя одежда? Не забыл ли ты чего в больнице?
Они пошли к маленькому пригородному составу, курсирующему между селами. Пырванка шла за ними. Люди расступались. За матерью и сыном оставалась широкая пустая борозда — словно это прошла сама война, оставляя после себя мертвое пространство. Палка слепого постукивала, ее тихий стук заглушал паровозные гудки. Мужчины замолкали, отводили взгляды… Война давно отшумела, травой поросли безымянные могилы… И вот один воскресший из мертвых шел среди них. Он нес мертвое уродливое лицо войны. Он прошел как предупреждение по плитам маленькой станции меж живых и здоровых людей. Какая-то старушка, держащая кошелку с гусем, перекрестилась и поклонилась слепому, как чудотворной иконе. Стайка девушек с самшитовыми веточками в волосах при виде его вытаращила глаза и боязливо сбилась в кучку. Молчание — спутник несчастья и смерти — шло рядом с ним. Только мать силилась казаться бодрой, словно вела сына, по которому девчата сохнут, как осенние листья. Но в глазах у нее стояли слезы, потому что она вела калеку… Пырванка проводила их, подала багаж, простилась, стараясь не смотреть на слепого. Ни мать, ни сын не подошли к окну, не махнули на прощание рукой — у них не было сил приветствовать день, рождающийся на этой станции…
Вернувшись, Пырванка принялась мыть стаканы. Руки ее двигались споро, привычно, но в горле стоял ком, словно она долго плакала. У ее сына белое лицо и черные густые волосы. Глаза у него чистые и ясные. Она прикинула в уме — тот парень был на год-два старше ее сына, когда… Пырванка с неприязнью взглянула на помощницу и пробормотала с отвращением и ненавистью: «Торговка… Наживалась в войну, драла деньги с голодных людей… Поговорю с начальством… Не желаю с ней работать. На этот раз действительно скажу, пусть уволят…» Она налила в маленькую рюмку ментовки, поставила ее перед отцом.
— Пей!
Старик обрадовался рюмке как неожиданному счастью.
— За твое здоровье, дочка.
— Пей, — хрипло повторила она. А в душе ее зарождались мысли, обрастали словами, совершали свой обычный круговорот; она срывала их, и они, огненно-красные, уплывали легко и торжественно, словно цветы по реке. И хотя губы ее были плотно сжаты, слова эти складывались в песню, а песня с быстротой ветра летела к матерям всего мира и стучалась в их сердца — песня матери с маленькой болгарской станции.
«Пей, отец, пей, дорогой старик, подними чашу за внука, чтобы рос крепким и сильным, как бук! Подними чашу с этой проклятой ментовкой. Пей, отец, за молодость и счастье наступающего дня!»
Горцы
Это был обыкновенный холм, каких много на нашей земле: достаточно широкий, чтобы защитить село от ветров, и в то же время достаточно высокий. С его гребня были видны деревенские дома и улицы с копьями тополей, охраняющими мир и спокойствие, была видна равнина — засеянные пшеницей поля, издали похожие на зеленый мох, сливались с лесами, а леса — с бесконечностью. И такой ровной была эта земля, таким чистым небосклон, что плывущие облака казались кораблями в море. С холма можно было наблюдать за их причудливыми очертаниями, за их игрой до тех пор, пока они не растворялись в нежную дымку. Легко дышалось на этом холме, поросшем сиренью и колючим кустарником. Наверху находилось пастбище, ниже — прилепившиеся к скалам кошары.
Кооперативное стадо пасли муж и жена — горцы, ничем особенно не примечательные и удивительно похожие друг на друга. По крайней мере так считали местные крестьяне, чьи предки давно пустили могучие корни на этой равнине. Впрочем, крестьян мало интересовала эта семья, три года назад спустившаяся из мрачного и дикого горного ущелья.
Тень этого ущелья все еще лежала на их лицах — и муж, и жена были небольшого роста, тщедушные, с заостренными, словно выточенными из кремня, чертами. Говор у них был своеобразный, с характерным твердым произношением; одежда — из толстой грубошерстной ткани, что как нельзя лучше подходило к их суровой жизни чабанов. Люди редко вспоминали о них —
