Пасмурное утро - Цилия Лачева
— Неделя… Неделя, возвращайся!
Тетка Неделя обернулась, остановилась посреди тропинки, ошеломленная, выжидающая, смущенная.
— Иди сюда! — все так же хрипло, настойчиво кричала Донка, хотя слезы застилали ей глаза. — Поживее шагай… Чего на меня уставилась, будь ты неладна…
Тетка Неделя заторопилась к совету, шагая неверными, нетерпеливыми шагами спасенного человека, а лицо ее, устремленное на председателя, сияло, озаренное горячей надеждой.
Ночь на вокзале
Поезд ушел. Замерли все звуки, перрон опустел. Вокзальные часы показывали половину первого. Ночь овладела даже этим беспокойным местом, где люди вечно торопятся, снуют… Из маленькой закусочной, прилепившейся к пустому залу ожидания, вышла женщина — невысокая, широкая в бедрах, с крепко сбитым телом. Ее опухшие ноги были перетянуты бинтами. Она стряхнула скатерть, постояла на перроне, осмотрелась. Два круглых ярких фонаря впустую освещали отлакированные множеством ног истертые плиты. Ветер поднимал разбросанные по перрону бумажки, и они кружились в полуночном танце. На одном из запасных путей темнел вагон, неподвижный, как мертвое животное. Над ним висела круглая белая луна — третий фонарь. Далеко за ощетинившимися темными лесами пронзительно, душераздирающе, проревел паровоз, словно прощаясь с жизнью… Женщина сложила скатерть и тяжелыми шагами пошла к закусочной. До конца смены было еще далеко. Она подошла к стойке — пиво кончилось, в кране с глухим шипением клокотала пена. Женщина выдвинула ящик и устремила невидящий взгляд на деньги, лежащие в проволочной корзиночке. Она устала, в голове шумело как после долгого путешествия. Пятки гудели, словно кто-то стучал по ним молоточками… Забот у нее было немало. Она посмотрела на свою помощницу, женщину одних с ней лег, с крашеными волосами, высокой грудью, гибкую и изворотливую, как угорь. В войну помощница продавала из-под полы свиную колбасу. Сейчас она сновала между столиками с видом преуспевающей торговки. «Попрошу, чтобы ее уволили», — вздохнув, подумала женщина и тут же поймала себя на мысли, что каждую ночь говорит себе это. В закусочную вошел старик в потертом ватнике — ее отец. Он боязливо озирался, будто ожидал предательского удара в спину. Пырванка строго взглянула на него, и ей стало обидно, что у нее такой отец. «Ну вот, опять пришел, чтобы выпросить стопку ментовки[1]… Не дам!» — решила она и отвела взгляд… Старик потоптался на месте, потом подбросил дров в печку и присел возле нее погреться. Помощница подошла к окну, и, уставившись в одну точку, принялась беззвучно шевелить губами, словно творя какие-то заклинания. Она подсчитывала выручку.
Пырванка погасила лампы, оставив светить лишь одну. И только тогда заметила, что в глубине закусочной сидит женщина. Она спала, положив голову на голый стол. Перед ней стояла бутылка лимонада. Наверно, едет с пересадкой — нередко усталые, измотавшиеся за дорогу люди засыпают и пропускают поезд. Пырванка подошла к женщине, затормошила ее. Та быстро подняла голову, испуганно, растерянно осмотрелась.
— Вы не пропустили поезд?
— А, нет, нет… Я встречаю. Сына встречаю. С тем поездом должен был приехать, а не приехал…
Женщина была крестьянкой. На ней были тяжелый шелковый платок, полупальто и черная грубошерстная юбка. Волосы ее растрепались, лицо побледнело, будто она проделала долгий путь, но в живых глазах светилась тревожная мысль. Нет, женщина не спала.
— Там есть зал ожидания, — сказала Пырванка. Не полагалось, чтобы посетители подолгу засиживались за столиками.
— А, сейчас… — заторопилась женщина. Она вытащила новый кошелек и отсчитала несколько монет. Пырванка махнула рукой и села за соседний стол — врач советовал ей почаще отдыхать, чтобы поберечь больные ноги. Других посетителей в закусочной не было. Ее отец дремал, его заросшее щетиной лицо было хитрым, как у кота, подкарауливающего мышь. Обычно в такое время его дочь смягчалась и наливала ему стопку ментовки. Помощница нацедила остатки пива и выпила, она продолжала заниматься своей выручкой, и в ее зеленоватых глазах мелькали лукавые огоньки.
— Сына встречаешь, значит? — спросила Пырванка и улыбнулась, потому что у нее тоже был сын. Рослый парень, кровь с молоком. Она ничего не жалела для него — своей единственной радости. А он уже посматривал на девушек и смачивал вихры сахарной водой, чтобы не торчали… Пырванка облокотилась о стол и вздохнула так глубоко, что ее белый крахмальный халат затрещал.
— Сына встречаю, — сказала незнакомка и дрожащими пальцами поправила платок. — А он — на тебе, проворонил поезд…
— Не волнуйся, — зевая, успокоила ее Пырванка, — на рассвете придет другой поезд. Поезда, как люди… Один уходит, другой приходит… Ты, видать, давно сына-то не видела, а?
— Давно… Больше года…
— Да, трудно выдержать, — Пырванка добродушно улыбнулась. — Да ты его и не узнаешь.
Женщина посмотрела на нее большими круглыми глазами. Они были особенного желтоватого цвета, словно отражали язычки пламени…
— Узнаю, — прошептала она, — моя кровинушка… Разве есть второй такой… Из себя видный, фигура ладная. Сохли по нему девчата, как осенние листья сохли…
Пырванка сдержанно усмехнулась. Она понимала ее, сама — мать.
— Выйдет бывало на сельскую площадь, парни так и липнут к нему… Речь у него была складная, доходчивая, умная. Волосы — цвета воронового крыла. Глаза — ясные, соколиные. «Счастливая, — говорили мне соседки, — какого сына вырастила. В рубашке родилась та девушка, кто станет его женой…»
Крестьянка умиленно закивала головой, словно слышала похвалы соседок. Даже протянула руку, будто сын был рядом, и она хотела до него дотянуться. Пырванка удивилась — женщина говорила о сыне, как о мертвом… Неожиданно лицо женщины исказилось от боли, пожелтело, увяло. Она уронила голову на голый стол, отполированный множеством рук и локтей. Ее тело согнулось, как молодая верба под ветром. Голос стал хриплым как после долгого плача, потом в нем появились визгливые нотки, и она запричитала, как по покойнику:
— Где его густые волосы, где очи соколиные… Нет их… За что его загубили? За что?..
Приподняв брови, она взглянула на Пырванку. В ее глазах был вопрос, вопрос и отчаяние. Пырванка отпрянула — сумасшедшая она, что ли? Разрядилась как на праздник и ждет мертвого сына. Уж не выпила ли…
— Зачем его погубили, можешь ты мне сказать?
— Кто его погубил? — вразумительно и строго как у ребенка спросила Пырванка.
— Кто? Бомба! — женщина всхлипнула, испуганно огляделась и поднесла палец к губам. — Шш! Он не должен знать, что я плакала… Не должен!
— Ничего, ничего — ласково сказала Пырванка и сочувствующе посмотрела на эту истерзанную, всхлипывающую
