Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской
Начальник поезда тем временем, решив, что сказано уже достаточно для того, чтобы пассажиры смогли осмыслить свое нынешнее положение, оглядел собравшихся и возвысил голос, обращаясь к кому-то за пределами толпы:
– Отец Иоанн! Подойдите ко мне…
Из-за спин пассажиров вышел священник, которого до этого никто не видел, одетый в рясу немолодой мужчина, темноволосый, с проседью, с густой бородой и усами. У него были пронзительно-синие глаза.
– Знакомьтесь, это отец Иоанн, – представил его начальник поезда. – Он находится в десятом купе. Желающие могут посетить его, поговорить о своих земных делах и получить отпущение грехов.
Отец Иоанн склонил в поклоне голову и удалился в свое купе.
– Мы увидимся еще не раз, – пообещал начальник поезда, обращаясь к пассажирам. – Сейчас вам надо подумать о себе, осмыслить свое нынешнее положение. Я понимаю, вам сейчас нелегко…
Пассажиры понуро молчали, подавленные известием, что отныне они – «мертвые души».
– Скажите, а что с чемоданами? – неожиданно спросила женщина в пестрой одежде и очках. – Я пыталась свой открыть и не смогла… К тому же у меня есть сомнение, что это мой чемодан…
– Не волнуйтесь, это ваши чемоданы. Они снабжены кодовыми замками, внутри находятся вещи, которые потребуются вам, когда вы приедете на станцию N, – объяснил начальник поезда. – Чемоданы откроются автоматически по прибытии на место. И последнее… – Начальник поезда выразительно посмотрел на фээсбэшика и его соседа Шнягина. – Не задевайте проводниц. Они делают свое дело. – И направился к выходу.
Звездинцев, ошарашенный, как и прочие, от сознания того, что он мертв и отныне никогда не вернется в свою прошлую жизнь, не будет больше выходить на сцену, петь в оперных театрах Европы, не будет любить женщин, играть в теннис, читать любимые книги, стоял, будто парализованный, не в силах сдвинуться с места. «Не может быть! Не может быть! – стучала кровь у него в висках. – Но я же всё чувствую, всё вижу, ощущаю запахи, вкус пищи… Разве может покойник ощущать вкус пищи?»
Лишь только силы вернулись к нему, Звездинцев метнулся в свое купе и закрылся в нем, не желая никого видеть, особую неприязнь вызывал разряженный начальник поезда: «Ему бы Мефистофеля изображать в „Фаусте“», – раздраженно подумал он.
Звездинцев упал на диван лицом вниз и лежал так некоторое время. Неожиданно ему пришла мысль: проверить, сохранился ли в нынешних обстоятельствах его певческий голос или ушел вместе с жизнью? Коротко откашлявшись, он запел арию Жермона из «Травиаты»: «Ты забыл край милый свой, бросил ты Прованс родной, где так много светлых дней было в юности твоей…» (Люди в коридоре, услышав его пение, решили, что он сбрендил на почве стресса.) Убедившись, что с голосом у него все в порядке, Звездинцев облегченно перевел дух. Быть может, подумал он, сообщение начальника поезда, что все в вагоне умершие люди, – розыгрыш?
Но бегущая за окном тьма, внушавшая теперь двойной ужас, и всякие странности, сопровождавшие поездку, говорили об обратном.
Раздался стук в дверь, и в купе заглянул Саморядов.
– Я могу зайти? – деликатно поинтересовался он.
– Заходите, друг мой. Отныне мы с вами мертвые души, и один из нас не может помешать другому… По-моему, мы сегодня имеем полное право крепко выпить. Тем более что нашему здоровью отныне ничто не угрожает. У меня сердце болело всю прошедшую неделю, а теперь нет… Давайте призовем наших соседок и устроим поминки по былой жизни. Теперь вы можете поухаживать за Наташей, и ваша совесть будет чиста…
Саморядов невесело посмотрел на артиста.
– Мне трудно свыкнуться с мыслью, что мы и наши соседи по вагону мертвы и отныне пребываем в каком-то другом измерении…
Когда Саморядов заглянул в купе к сестрам и пригласил их на дружескую трапезу, те отказались. У обеих глаза были мокрые от слез. «Только не сейчас, – заявили обе, – нам надо прийти в себя…» Саморядов не стал настаивать и вернулся в свое купе.
Звездинцев все понял без слов.
– Сестры страдают?
Саморядов кивнул.
– Надо срочно выпить коньяку, иначе я тоже начну выть, – заявил Звездинцев.
Он нажал кнопку вызова проводниц. На удивление, одна из них, Валентина, явилась очень быстро.
– Вам выпить? – понимающе спросила она.
– Выпить, душа моя, и закусить… Принеси бутылку коньяка.
– А что желаете на закуску?..
– На твое усмотрение. Только побыстрее, милая, – попросил Звездинцев. – Иначе у меня закипят мозги!
– А вот этого не надо, – сочувственно заметила Валентина и убежала.
В ожидании, когда им принесут коньяк и закуску, оба сидели молча, предаваясь своим безрадостным мыслям.
Желая отвлечь себя от невеселых дум, Саморядов включил телевизор. На экране появилась надпись: «Вы смотрите главный канал страны „Россия Ноль“». После чего вновь, как и ранее, в кадре появился президент Трутин. На этот раз он встречался с жителями Иркутской области, пережившими сильнейшее наводнение, в результате чего несколько тысяч человек остались без жилья. Трутин заверил пострадавших, что руководство области поможет им. Далее шел сюжет, где Трутин что-то обсуждал с канцлером Германии Ангелой Меркель. Потом показали Трутина в Бразилии. Потом на военном крейсере… И вновь последовал сюжет, где Трутин сидит с двумя аистами в их гнезде на крыше дома. И опять, как заставка между сюжетами, возникал кадр, где депутат Государственной думы, в прошлом спортсмен, показывал телезрителем свой могучий кулак, дескать, накось выкуси!
Валентина принесла на подносе бутылку коньяка «Растиньяк», рюмки, холодную осетрину, нарезанную кусками, и две мисочки с салатом «Оливье» (куда же без него!), поставила все это на столик. Смахнула полотенцем крошки со стола, забрала нечистые тарелки и, пожелав приятного аппетита, удалилась.
В коридоре было пусто и непривычно тихо. Пассажиры после встречи с начальником поезда, удрученные, растерянные, разошлись по своим купе. На некоторое время в вагоне наступила тишина, каждый осмысливал сообщение о собственной смерти.
Но минет час-другой, и часть из них придет в себя и, в знак протеста против своей кончины, погрузится в затяжное пьянство, даже женщины; так легче будет переносить несправедливость случившегося. Но пока все попрятались в купе, погасили свет, залегли на свои спальные места, чтобы в темноте, наедине со своими мыслями, пережить удар, который нанесла им судьба.
– Разлейте, друг мой, – попросил Звездинцев Саморядова. – У меня руки чего-то не слушаются…
Саморядов наполнил рюмки.
– За что пьем?
– За свою смерть пить не будем, – сказал артист. – Пьем без тостов. За нашу смерть пусть пьют наши враги…
Он потянулся дрожащей рукой к рюмке, сумел поднять ее, не разлив ни
