Свой остров - Ааду Хинт
Мотор снова запускается. Свернув с дороги, они угождают в лужу. Двое пьяных парней, которых они обрызгали, клянут их, а привязанная к коновязи лошадь шарахается.
Фриц просит подъехать к какому-то сараю и вбегает в волостной дом. Там он задерживается. Лаас приводит в порядок себя и мотоцикл, пока Фриц не возвращается с невысоким лысым господином.
— Господин секретарь Урбан — дорожный мастер Лаас Раун, — представляет Фриц.
Кажется, у Фрица здесь имеются какие-то связи. Их ведут в дом, предлагают поесть, они чистят свою загрязненную одежду, а потом все вместе спешат в народный дом.
Длинные доклады о системе образования, общественной деятельности и подъеме культуры земледелия перебиваются четырьмя однотонными маршами — их исполняют восемь трубачей. Непонятно почему злясь на себя и на других тоже, Лаас выглядит слишком вялым, скучным. Напряжение Фрица, кажется, достигло предела. Он беспокойно озирается, разговаривает громко, обращая на себя внимание, велит Лаасу посмотреть на сцену: это он нарисовал декорации, потом они их еще посмотрят повнимательнее. И снова глаза его бегают по залу.
— Там, возле окна...
Лаас тоже видит девушку. Она разговаривает с каким-то парнем, потом опять уединяется. Продолговатое, обрамленное густыми черными волосами лицо — строгое, несколько мрачноватое. В ней действительно есть что-то необычное.
— Чего тянешь, иди присаживайся к ней. Время — деньги — Лыхмус берет за мотоцикл шесть крон.
Фриц и не слышит подтрунивания друга.
— Греческий профиль, будто изваяние! — шепчет он.
— Возможно. Чем занимается ее отец? Торговец? — допытывается Лаас.
Кончился доклад, и слушатели поднимаются.
— Пойдем, я представлю тебя! — Фриц хватает Лааса за руку, и они пробираются между рядами скамеек.
Рука девушки кажется несколько вялой. Девушка хорошо сложена. Она недоверчиво смотрит на Лааса, и ее почти черные глаза сужаются. С Фрицем она держится с достоинством, хотя они и на «ты», наверное давнишние знакомые.
Барышня Сенна нарасхват — даже Лаас два раза танцевал с ней, и оттого Фриц грустный. Но грусть его развеивается, как только Наадж приглашает их обоих к себе домой. Там, правда, не очень красиво, пусть господин Лаас не разочаровывается.
У Лааса на уме Мийя, уже ночь, и надо бы возвращаться в Уулуранна, и все же он остается. В нем зарождается какой-то неосознанный интерес к этой экзотической девушке, у которой такое странное имя. Кто она?
— А мне удобно? — спрашивает он у Фрица.
— Конечно, я сказал Наадж, что ты невероятно много читаешь и собираешься преуспеть в жизни.
— А если вдруг я отобью ее у тебя?
— Не верю, ты не такой бессердечный.
Бессердечный! Святая простота. Он и в жизни видит одни плоскости и декорации. Явно испытал удары судьбы, но закрывает глаза, делает вид, что не ощущает их, живет в своем воображаемом одномерном мире, не ведая, что по Эйнштейну в мире четыре измерения!
Они идут втроем. На улице темно, ветер усилился, и временами мокрую осеннюю землю обдает порывами дождя. Лучи карманных фонариков в руках у пьяных парней блуждают по выходящим на улицу людям и по дощатому забору.
Фриц освещает дорогу. Какая-то странная, напоминающая бег ходьба. Лаас не привык к роли человека, которому указывают дорогу, но теперь он и впрямь не знает, куда идти. Они не сворачивают на шоссе, а идут по какой-то грязной деревенской улице, в грязи которой норовят увязнуть галоши.
Где тут магазин?
— Еще далеко?
— Дорога плохая. Я не должна была вас приглашать. Вы утомились?
— Да что там я! Я только подумал, хорошо ли это, если магазин находится так далеко от шоссе.
— Магазин? Какой магазин? — удивляется Наадж и останавливается.
— Разве у вашего отца нет...
— Ты — наврал! — оборачивается она к Фрицу, и в ее тихом глухом голосе звучит возмущение.
— Фриц? Нет, я сам подумал.
— Почему же вы подумали? Тогда лучше не ходите, у меня очень бедный дом, маленькая каморка под крышей.
Они идут дальше. Фонарик Фрица освещает колодец; где же начало двора, ворот, кажется, и не было? И тут они останавливаются перед серой облезлой дверью казенного здания. В неприбранных сенях стоит пара деревянных башмаков, в нос ударяет запах нечистот, затем луч света крадется вверх по узкой деревянной лестнице.
Что за дом? И все-таки предупреждение девушки пока остается каким-то буфером между воображаемым и реальным, поэтому и не появляется разочарования, скорее возникает любопытство. Магазин? В самом деле, почему он подумал, что здесь должен быть магазин. Сверху доносится громкий мужской смех, деревянная лесенка скрипит, и скоро они оказываются в крохотной, странно обставленной комнатке.
Грузный, в очках, сорокалетний мужчина и примерно такого же возраста женщина — отец и мать Наадж. Подвыпивший лысый волостной секретарь и еще какой-то молодой господин, видимо учитель или сельский советник. Но прежде всего Лаасу в глаза бросается нарисованная маслом картина: голая женщина, полуголый мужчина и убегающий монах.
В картине чувствуется смелость, но также и некоторая развращенность.
— Не правда ли, необычный мотив. Работа господина Сенна, — хвалит Фриц.
— Ну чего болтаешь! Ты же не веришь в то, что говоришь! Господин Раун, присаживайтесь. И Наадж, которая, кажется, относится к окружающим и родителям с каким-то пренебрежительным превосходством, подводит его к зеленой деревянной софе, которая служит, видимо, и кроватью. На другой такой же софе сидят мужчины, которые встают для приветствия.
— Ну, господин Реха опять объявился в наших краях. Такая уж она жизнь у художников, сегодня здесь, завтра там, а мы, деревенские кроты, вынуждены толочься на одном месте и довольствоваться одной женой.
Фриц воспринимает из сказанного лишь то, что относится к нему как к художнику, и громче всех смеется над остротой волостного секретаря.
— Тогда глотни, — продолжает секретарь. — Каждый серьезный художник должен почитать государство.
Фриц не соглашается и сразу оказывается в центре внимания. Но когда его порядком попринуждали и еще несколько раз назвали художником, он выпивает. И как следует.
Предлагают и Лаасу.
— Трезвость?
— Полная.
— Жалкие мужики, зато барышня Наадж покажет, на что она способна!
— Ладно уж вам! — отмахивается
