Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
Только мы собрались его вытаскивать, как по нам заработал пулемет, выбивая рядом фонтанчики из земли. Мы упали и расползлись в разные стороны. Я по-пластунски, как нас учили, стал пятиться назад. Отработав несколько метров, я приподнял голову и стал кричать, стараясь заглушить звук пулемета:
— Пацаны! Рассоситесь! Одна мина — и вы двести!
Опять заработал пулемет, заставив меня вжаться в землю с силой, которую я сам не ожидал от себя. Я как будто хотел вдавиться в землю, хотел, чтобы она раскрыла свои объятия и спасла меня от пуль, свистящих поверх каски. Я чувствовал их затылком и спиной. Мозг тут же выдал мне какой-то видеоклип из фильма про Великую Отечественную войну, в котором эти пульки впиваются в тело, вырывая из него куски мяса. Пулемет замолчал на полминуты, и я быстро отполз еще дальше.
— Киньте трехсотому веревку! Привяжите его! Мы его вытащим! — услышал я откуда-то слева.
— Да он ничего не соображает от боли! Как мы его зацепим? — стали орать нам пацаны из своей ямки, стараясь перекричать раненого.
Вдруг среди этого шума я услышал жужжание, которое приблизившись, замерло прямо над нами. «Мавик! Нужно замереть и притвориться мертвым! — молниеносно пронеслась в голове мысль. — Если это хохлы, то грех не отработать по нашей толпе». Я замер, жужжание заполнило весь мир, вытеснив в моей голове остальные звуки. «Лишь бы это были наши! Лишь бы это были не хохлы!» — колесом полетели мысли в голове. Я лежал, и мне казалось, что механическая камера Мавика рассматривает меня своим неживым и равнодушным глазом, как я бы рассматривал в микроскоп микроба. Изучает мои реакции и выжидает, когда я шевельнусь, чтобы дать команду сбросить ВОГ и прихлопнуть меня как насекомое. Мне казалось, что дрон висит в паре метров над моим распростертым на земле телом, а человек на другом конце, сидя где-то глубоко под землей в безопасности, смеется и радуется, видя мой животный страх перед ним.
Внезапно звук взмыл вверх и стал удаляться. Я с трудом заставил пошевелиться свое замершее тело и приподнял голову.
— Улетел! — закричал кто-то из ямки.
— Забираем раненого! — скомандовал Лэнс.
Мы вскочили, в два прыжка оказались у края воронки, вытащили трехсотого и галопом понеслись назад к ангарам. Пулемет, к счастью, уже молчал и дал нам все это сделать.
За ночь мы совершили еще десяток таких выходов, и я так измотался, что, когда мы вернулись в последний раз, отрубился, забыв и про тушенку, и про свое обещание доесть ее, если выживу.
На следующий день по ангару в очередной раз отработал танк и, к моему большому сожалению, этот огромный добрый кавказский парень, который просил у меня нож, был убит.
33. Сапалер. 1.5. Ангары
«Теперь послушайте вы, говорящие: "сегодня или завтра отправимся в такой-то город, и проживем там один год, и будем торговать и получать прибыль"; вы, которые не знаете, что случится завтра… Вместо того, чтобы вам говорить: "если угодно будет Господу и живы будем, то сделаем то или другое"…»
(Иак. 4:13–15)
Снаряд, прилетевший к нам сзади блиндажа, не взорвался. Посчитав про себя до пяти, я глянул на своих бойцов и пожал плечами.
— Что это было? — спросил один из них, глотая воздух, словно только что выбрался из-под воды.
— Не иначе, как чудо, — уверенно сказал я и поднялся на ноги. — Если бы взорвалось, ничего бы нам тут не помогло.
— Повезло… — почти прошептал боец с круглыми глазами. Голос у него был сухой, будто он только что проглотил горсть песка.
— Господь — Пастырь мой; я ни в чем не буду нуждаться… — стал я на автомате читать двадцать второй Псалом Царя Давида. Голос звучал ровно, но в животе клокотало напряжение. Каждый слог отдавался эхом в груди, как удары курантов в пустом соборе.
Снаряд ушел глубоко в землю с западной стороны и вспучил стенку внутри блиндажа. Теперь она напоминала обвисшее пузо старого пса. Обезвреживать снаряд мы не стали, но облокачиваться на нее уже не хотелось.
Я вышел наружу из землянки и вдохнул полной грудью утренний кислород. По переговорам я слышал, как наши группы зашли на какие-то гаражи у Артемовского шоссе, и как нацисты хотели отбить их. И хоть до них было не меньше четырехсот метров, иногда что-то долетало и до нас. Шум боя и постоянные тревожные переговоры по рации создавали ощущение, будто смерть шла совсем рядом, шаркая сапогами по сырой земле. На улице было темно, а в груди тревожно. Ветер тянул в окоп запах паленой резины и гари, вперемешку с запахом чернозема, прелой травы и плесени. Если закрыть глаза, то можно было легко себя представить сидящим в старом подвале.
Страх был не таким, как в те времена, когда я жил в Москве в девяностые. Не таким, как в тюрьме и на зоне. Этот страх был живым, он дышал в лицо горячим перегаром войны. Он был липким, забирался под одежду, цеплялся за кожу, хрипло шептал на ухо: «Теперь вы окончательно на войне, и скоро вы почувствуете ее еще сильнее. Вы даже не представляете, что вас ждет, — и сердце сжималось, словно его сдавили ледяной рукой. — Скоро наши начнут отступать, судя по аду впереди, и тогда хохлы придут к вам, в ваши жидкие окопы».
Чтобы не сидеть на месте, я пошел вдоль линии нашей траншеи и разговаривал со всеми, кто был на фишке. В руках я держал автомат Калашникова, напоминавший мне о том, что я на войне. Холодный металл, приятно касаясь ладони, выжидал своего часа. В калаше чувствовался вес. Он не весил как гиря, но и не являлся игрушкой. Это был автомат для уничтожения и обороны с идеальной балансировкой. Он был продолжением рук и тела. Он был своим, и мы с ним понимали друг друга.
Калашников — это не просто оружие, это механика, доведенная в своей простоте до абсолюта. Движение затвора четкое, как щелчок наручников. Пружина взводится с тихим натужным скрежетом, патрон входит в патронник — слышно, как металл касается металла. А дальше — вопрос доли секунды. Нажимаешь, и воздух разрывается одиночным хлопком или очередью. Вибрация уходит в плечо, и ты чувствуешь, как отдача проходит сквозь тело и кости.
Пыль, грязь, вода — ему все равно. Он побывал на каждом континенте и в каждой точке земного шара. Он работал в джунглях, в пустынях, в болотах, в промерзших окопах. Он спасал и убивал. Он
