Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
— Это тепляк? — увидел я у них прибор, с которым был незнаком.
— Да, — кивнул один, — на, можешь посмотреть, что и как, если не пользовался.
Я взял тепловизор и стал рассматривать окружающий пейзаж, который выглядел в нем, как инопланетная природа. В тишине ночи каждый шорох был слышен за много метров, и когда мы перестали перешептываться, я отчетливо услышал равномерные скребущие звуки. К ним не хватало только детского плача или завывания, чтобы окончательно погрузиться в фильм ужасов.
— Что это? — тихо-тихо спросил я кашников.
— Так хохлы. Их там в подвале той разрушенной двухэтажки засыпало. Они там скребутся с утра до вечера.
— Да? — удивился и ужаснулся я.
— Да. Если мову их знаешь, можешь сползать поговорить с ними. Они все время пить и есть просят.
— А давно они там?
— Давно… Мы сюда пришли — они уже были, — с серьезным лицом ответил мне кашник.
— А что же они едят там и пьют?
— Может, припасы есть, а может, и того… — он сделал жесткое лицо. — Друг друга хавают. Кто их знает, это же хохлы.
Я смотрел на своих коллег по фишке и не мог понять, серьезно они это или просто врут, запуская очередную зековскую байку.
— Можешь завтра сползать туда, гранату им кинуть, чтобы не мучались. Мы тоже хотели, но рука не поднимается совсем. Жалко их.
Весь оставшийся час я думал про этих украинских солдат, замурованных в подвале, и про их участь. Через час нас сменили, и я мысленно попрощался с ними, попросив прощения, что ничем не смог им помочь.
Этой же ночью мы, захватив с собой максимальное количество припасов, перетекли на «Трубы» и, пробыв там некоторое время, перескочили в ангары. После «Труб» мы были замерзшими и сырыми, и я очень обрадовался, что в подвале на ангарах есть печки, возле которых можно было погреться и хоть чуть-чуть обсохнуть.
— Замерз? — спросил меня наш медик Цахил.
— Да… «Трубы» — это жесть! И задувало там нормально, и сыро как в болоте.
— Согласен. Мне тоже там не понравилось.
— Ван Дамм, можно я пойду, погреюсь у печки пятерки? А то мне жопа прям.
— Иди, только не наглей там. Погреешься и назад. Тут у всех свои места.
Я осторожно, боясь нарушить атмосферу уюта пятерки, подошел к печке, поздоровался с бойцами и присел рядом. К моему удивлению, они радушно подвинулись, не выказав никакого раздражения по моему поводу. Рядом со мной сидел огромный боец и периодически поглядывал на меня. Было неудобно, и я стал гонять мысли, что он думает, что я занимаю чужое место. «Да и похер! Пусть думает, что хочет», — разозлился я на него и продолжал сидеть.
— Ножик покажешь? — вдруг с улыбкой сказал он. — Я ножи очень люблю.
— Легко, — я вытащил нож из ножен, которые висели у меня на груди, и протянул ему.
— Крутой, — похвалил он мой нож. — Может, махнемся на что-то? Я тебе другой нож дам.
— Не, братан. Этот нож мне друг дал, когда я сюда уходил. Он мне дорог как память. Не могу.
— Подарок друга — это святое! Я просто, понимаешь, из Дагестана, а у нас к ножам особенное отношение, — улыбнулся он красивой широкой улыбкой.
— Понял, но этот не могу.
— Миор, — позвал меня Ван Дамм, — пора двигаться. Нам сказали выдвигаться и трехсотых вытаскивать.
Я попрощался с ребятами у печки и с сожалением пошел к своей группе. Так хотелось остаться там, в тишине и уюте, но нужно было выполнять условия контракта!
То, о чем мне рассказывали в Клиновом бойцы пятерки, внезапно стало явью и моей жизнью. Страшно было невыносимо, но деваться некуда. Именно понимание, что я должен держать свое слово и не имею морального права струсить и отступить, помогало мне перебарывать страх и каждый раз выбегать с группой наверх на улицу, где прилетали ВОГи и мины. Я смотрел на пацанов и мужиков, которым, как и мне, было очень страшно, и видел, что они преодолевают свой страх и идут вперед. «Чем я слабее и хуже их? Они тоже хотят жить. У них, как и у меня, есть семьи, мамы, жены, дети. Их, как и меня, тоже ждут и надеются на их возвращение. Чем я лучше и почему я должен запятисотиться, а они погибнуть за меня?» — думал я, бегая и петляя вместе с ними между ангарами и коровниками.
При последнем штурме у нас было несколько трехсотых разной степени тяжести. Пацаны сами перематывались как могли и выползали в тыл, где мы их подбирали и оттаскивали на ангары. И пока их передавали медикам, у каждого из нас было несколько минут, чтобы восстановить дыхалку и отдохнуть.
Передышка между выходами — как затяжка на голодный желудок. Вроде эффект есть, а вроде и нет. Только что мне закладывало уши от грохота разрывов рядом, прилетами разрывало землю в клочья, и куски мусора сыпались за воротник, а тут — тишина. Не настоящая, конечно, но такая, к которой можно прижаться спиной и забыть на мгновение, что ты на войне.
Очень захотелось есть. Я быстро достал тушенку и вскрыл банку ножом. Греть ее было некогда, этим же ножом я стал отковыривать куски мяса и жира и жадно запихивать их себе в рот. Жир прилипал к пальцам и губам. Где-то там на поверхности бухнул прилет. Тяжело, гулко и вязко. Потом еще раз. Стало холодно от страха, но я старался сосредоточиться на поглощении еды и не думать о будущем. У старшего моей группы заработала рация, и из нее посыпались очередью переговоры, ругань и команды.
— Нужно опять выдвигаться… — услышал я команду, больше похожую на просьбу.
— Будешь? — протянул я банку тушенки своему напарнику.
— Не, — мотнул он головой.
Передышка закончилась. Я вытер нож, вставил его в ножны, загнул крышку и спрятал банку за угол, пообещав себе, что доем, когда вернусь.
— Выдвигаемся! — скомандовал Лэнс.
Всякий раз перед выходом на поверхность, мне приходилось заставлять себя вытолкнуть наверх свое тело. Вытолкнуть его в открытый космос, в котором летали метеориты осколков, старающиеся убить нас.
Отбежав метров сто от ангаров, мы наткнулись на ямку, оставшуюся от прилета крупной мины, в которую забилось несколько раненых, дожидавшихся нашего прихода.
— Что у вас тут? — с ходу спросил их Лэнс.
— Тяжелого принесли. Вытекает. Его хватайте, — стали они показывать на орущего бойца, скорчившегося
