Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский
— Брось, Саша, ты прекрасно всё понимаешь, только не хочешь сознаться.
— Допустим. А всё-таки… Сидеть без дела и смотреть, как другие наступают, это, знаешь, нелегко.
— Кто наступает? Соседний батальон, ты это имеешь в виду? Насколько мне известно, он обороняется активнее, чем мы, но на это есть свои причины. Наступление на нашем участке начнётся позже. В данных условиях не так-то просто его организовать. Надо прежде измотать противника, накопить силы. А немцы, сам видишь, не перестают активничать.
— Ерунда. Немцы уже выдохлись. Я каждый день бываю на переднем крае и знаю, что они выдохлись. До каких же пор ждать?
— Трудно сказать. Может быть, немцы и начинают выдыхаться, но они ещё не потеряли надежды вернуть утраченное. И потом, о чём мы толкуем, Саша? Вопрос о наступлении будет решать командование, наше дело — выполнять приказ.
Трубников, остановившись перед Приваловым, хотел было что-то возразить, но в землянку вошли Старцев, заместитель по политчасти Манцуров и парторг батальона Кожевников.
*
Ещё с порога, едва завидев Привалова, Фёдор Фёдорович Кожевников басовито воскликнул:
— Наконец-то! Вот это дело! Ну, здравствуй, здравствуй, рад тебя видеть. Жив-здоров?
— Как видишь, — улыбнулся Привалов, крепко пожимая тяжёлую жёсткую руку парторга.
— Ногу-то хорошо залечил? Не хромаешь? — смеясь карими, в сетке крупных морщин глазами, спрашивал Кожевников и до тех пор не выпускал руки Привалова, пока сумрачный, как всегда, Манцуров насмешливо не произнёс:
— Да вы поцелуйтесь, и делу конец… Нельзя же так, Фёдор Фёдорович. Позволь же и нам с гостем поздороваться.
— Ну, какой он гость! — весело возразил Фёдор Фёдорович. — Просто человек вернулся после болезни домой, только и всего. Верно, Привалов?
— Конечно, — подтвердил тот. — Вот в госпитале я действительно себя чувствовал гостем.
В это время Привалов заметил на себе пристальный взгляд Старцева и повернулся к нему. «Официального доклада ждёт, что ли»? — мелькнуло в голове. Но Старцев тотчас протянул руку, негромко спросил:
— С полковником разговаривали?
— Да, — ответил Привалов.
— Так, так, — коротко и как-то неопределённо улыбнулся комбат. — Значит, опять ко мне?
— Да, опять в свой батальон, — сказал Привалов, подчеркнув последние два слова. — Что делать? Забыть старых друзей, оказывается, не так-то легко.
— Понятно… Что ж, я думаю, на этот раз мы найдём с вами общий язык. Трубников, надеюсь, уже обрисовал вам создавшуюся обстановку? Повторяться не буду. Расположение рот можете осмотреть после завтрака, а затем я жду вас у себя. Побеседуем.
— Слушаюсь, — сказал Привалов, несколько задетый сухим покровительственным тоном Старцева. Скрывая неприятное чувство, снова присел к столу, зло подумал: «Мог бы на первый раз быть повежливее. Как был бирюком, так и остался».
За эти полтора месяца Старцев постарел. Крупное, одутловатое лицо, со следами перенесённой оспы, ещё более обрюзгло, в чёрных курчавых волосах появилась седина. Старцев был невысок, коренаст, ходил вразвалку, почти не размахивая руками, и оттого казалось, что он всегда настороже. Взгляд его глубоко посаженных глаз был быстр, изменчив и недоверчиво-угрюм. Густой отрывистый голос заставлял думать, что Старцев постоянно чем-то недоволен, даже когда смеялся. Родился он в Одессе, мать его была гречанка, отец — украинец. Говорили, что отец комбата убит при обороне Одессы, мать, оставшаяся в оккупации, замучена немцами. Сам он никогда не рассказывал об этом и не любил, когда пытались его расспрашивать. Очевидно, Старцев просто не хотел на людях бередить свою незажившую рану…
Разговор в присутствии комбата шёл вяло. Трубников занялся бумагами и лишь изредка вставлял два-три слова. Манцуров, высокий, грузный, но с сухим и пожелтевшим лицом, просматривал только что полученные свежие газеты. Один Кожевников был оживлён и расспрашивал Привалова обо всём, что тому довелось видеть в тылу.
Наконец, принесли завтрак. Трубников тотчас убрал бумаги со стола, и все расселись вокруг него.
Видимо, высказывая давно передуманное, Манцуров произнёс:
— Судя по всему, сегодня немцы уже не атакуют, а только делают вид, что атакуют. Ясно, они истратили весь порох. Наше сидение что-то затягивается…
— Определённо! — подхватил Трубников. — Глупо, если мы не ударим по ним именно теперь, не медля ни одного дня. Ей-ей, фрицы побегут.
— Хорошенькое дело! — иронически заметил парторг. — А приказ на это у тебя есть? Да и смешно, товарищи, думать, что мы тут всё видим и понимаем, а другие ничего не хотят замечать. А если немцы сегодня собьют нашу пехоту? Свежих сил у нас пока нет, — кто тогда закроет дыру?
— Ну, насчёт того, что собьют, и речи быть не может, — уверенно сказал Трубников, отставляя от себя пустой котелок. — Потеснить кое-где они, пожалуй, еще в состоянии, да и то едва ли. Не зря же майор Соболев обещал взять высоту 103 одним своим батальоном. По-моему, он ещё вчера бы её взял, если бы артиллерия подоспела.
— Ещё бы! — гневно блеснув глазами, заговорил Старцев. — Да нехай мне вернут противотанковую батарею и миномёты, я к вечеру на высоте буду.
Он порывисто встал, уронив под ноги чурбак, отошёл к дверям, потом снова вернулся к столу. С трудом сдерживая скопившееся за эти дни раздражение, иронически продолжал:
— А и ловок же этот Соболев, чорт побери! Пехота ту высоту два дня подряд штурмовала, там у немцев живого места нет, а он едва на сотню метров сумел продвинуться. Да ещё не постеснялся выпросить у комбрига мои пушки и миномёты, как будто я сам не смог бы их использовать, как надо. Соболев, наверно, думает, что я ещё месяц буду тут лежать да посматривать, как другие ордена хватают. Нет уж, нехай лучше он на меня поглядит, ежели сегодня высоту не возьмёт. Я и без пушек её у него из-под носа вырву.
— У него или у немца? — с скрытой усмешкой спросил Фёдор Фёдорович и, несмотря на укоризненный взгляд Манцурова, продолжал: — Нет, я серьёзно спрашиваю. Нельзя так ставить вопрос, товарищ комбат. Разве вам других высот мало? Уж ежели Соболев не мог сразу взять, значит, та высота — действительно крепкий орех. Видно, его с умом раскусывать надо, чтобы зубы не поломать.
— Не беспокойтесь, не поломаю. У меня зубы покрепче, чем у некоторых, — грубовато, но уже без прежнего апломба произнёс Старцев, исподлобья взглянув на парторга. — Я знаю, что говорю. А пошутить можно бы в другое время.
— Какие уж тут шутки, — чувствуя назревающий спор, недовольно сказал Манцуров.
— Разрешили бы действовать, а уж раскусить-то мы бы сумели, чего там, — поддержал Старцева Трубников. — Вы, товарищ комбат, случайно, не говорили насчёт этой высоты с комбригом?
Старцев рассеянно посмотрел на Трубникова, нехотя ответил:
— Нет, с комбригом я ещё не говорил… Да я
