Мальчики из блокады - Александр Алексеевич Крестинский
СЛЕДОВ ЧЕЛОВЕКА НЕ ОБНАРУЖЕНО
Обстрел начался рано. Снаряды ложились рядом с нашим домом. «Ирода окаянная!» — выругалась тетя Маша, оделась и ушла. Зато тотчас пришел Васька, который в тихую погоду дежурил вместо нее у ворот. Васька сказал:
— Наш корабль в вилку берут, сволочи.
Иногда снаряды пробивали лед на реке. Тогда мы слышали шум падающей воды и стозвонный грохот льда.
— Очередь в убежище загнали, — ворчал Васька, — теперя хлеба долго не получим…
Наш корабль молчал. Он словно притаился.
— Если попадут, — сказал Васька, — я к мамке бегу, понял…
Когда он это сказал, я почему-то начал считать про себя. Я считал не останавливаясь, торопливо, задавая себе от взрыва до взрыва равные десятки, страшно волнуясь и боясь не поспеть в счете. Васька глядел в окошко, но что он там мог видеть — непонятно. Окошко поросло густым слоем розового снега. Розового оттого, что с улицы пробивалось солнце.
Я все считал.
Потом что-то раскололось снаружи. Солнце било мне прямо в глаза, и ничто ему не мешало. Холод охватил лицо. Запахло дымом.
— Пихай подушку! — кричал Васька. — На!
Я схватил подушку, стал запихивать ее в окно. Осколки стекол, оставшиеся в раме, с треском рвали наволочку.
Я вышел во двор следом за Васькой и увидел снег в черных крапинах. Поднял голову — окно на третьем этаже светилось, точно жерло раскаленной печи. Это была квартира профессора Иванова-Плакучего. Квартира, в которой жил Белый Полушубок. На дворе стояли люди в брезентовых робах и рукавицах. Из-под брезентовых же капюшонов виднелись темно-красные обветренные лица, а один стоял с откинутым капюшоном, и на ушанке у него сверкала золотая «капуста».
— Сам-то дома был? — спросил этот человек.
— С полчаса как пришел вроде, — ответила тетя Маша.
Из парадной вышел моряк. Его лицо было мне знакомо.
— Ну что, Домотканов?
— Детально все сгорело, товарищ лейтенант.
— Детально… Ну что-то хоть осталось?
— Прах, товарищ лейтенант.
— Зола, вы хотите сказать?
— Так точно, прах, — упрямо повторил Домотканов.
Я его узнал. Это был моряк, который привел Верку на корабль, когда у нее украли карточки.
— Прах, прах, — передразнил его лейтенант, — а человек?
— Следов человека не обнаружено! — доложил Домотканов.
Белый Полушубок исчез. Был он в квартире или нет — никто точно не знал. Его не разыскивали, по нем не плакали. Кто же он был? Не в моем воображении, а в жизни? Не знаю. И никогда уже не узнаю.
Лестница усеяна тончайшими черными лепестками. Я поднял один — на нем выпукло проступали буквы. Буквы не сгорели. Сгорели книги. Остались буквы-сироты. И шорох под ногами.
С площадки мы сразу увидели всю внутренность квартиры, потому что дверь сгорела. Домотканов был прав: там вообще ничего не осталось — уголья и прах. Словом, ничего. Уголья жарко светились. Не осталось и кусочка удивительной старинной мебели, где один только буфет был точно сказочный город: с колоннадами, площадками, переходами, лесенками, глухими дворами, таинственными подворотнями, вознесенными к небу — потолку — остроконечными башнями…
А кресла, похожие на добрых старых дядюшек, что рады-радешеньки подержать тебя на коленях, — где они?.. А зеркало, в которое могли бы смотреться великаны… Я видел голые, закопченные стены и опавшие около них кучи тускнеющих углей. Куча побольше — буфет. Куча поменьше — комод… Повсюду высились и затаенно блистали горки углей. Посреди квартиры вздымалась пирамида пепла.
— Эй! — закричал Васька. — Чего это? Смотри!
Легкий пепел опал сам собой, и под ним обнаружился кувшин — поливной, глиняный, совершенно невредимый. Его лакированные маслянистые бока, словно живые, отражали игру огня. Несмотря на ровный жар, что струился из квартиры, мне стало знобко.
— Эвон, стоит! — с восхищением сказал Васька.
— Разрешите взять, товарищ лейтенант? В кубрике сгодится.
— Отставить, Домотканов! Из-за паршивого кувшина жизнью рисковать. Приступайте к ликвидации последствий артобстрела.
— Есть приступать, — скучно сказал Домотканов.
Тут я увидел, что все, кто прежде был на дворе, сгрудились теперь на площадке и протягивают иззябшие руки к жару, который волнами накатывал из пустого зева сгоревшей квартиры. И мы с Васькой тоже тянули руки к теплу…
— Стоит, зараза, — с досадой сказал Домотканов и, подождав, пока лейтенант спустится вниз, шагнул за порог.
— Назад! — крикнула тетя Маша. На это только ее и хватило.
Домотканов смущенно улыбнулся, махнул рукой и, сразу став необычно строгим, сказал стоявшему рядом матросу:
— Приступить к ликвидации, Лобанов. И чтоб детально!
ЛЕГЕНДА О МУЗЫКАНТАХ
Они жили здесь, в нашем городе, в старинном многоэтажном доме. Я не стану называть улицу, где стоял дом, потому что, когда я рассказываю эту легенду старым ленинградцам, блокадникам, каждый из них говорит: «Я помню, они жили на нашей улице…» — и приводит такие доказательства, которым нельзя не верить. Поэтому я не стану называть улицу, да это и не важно. Они жили в нашем городе, эти музыканты, — вот что главное.
Никто толком не знал, как они здесь появились и откуда пришли. То ли остатки военного оркестра, то ли артисты филармонии, не успевшие эвакуироваться.
Рассказывали, что один из них, высокий флейтист в старой, опаленной шинели (кто-то видел у него шпагу на поясе, но другие отрицают это), собрал к себе умиравших от голода и холода товарищей-музыкантов.
Старый особняк, окна с затейливыми фронтонами, крест-накрест заклеенные бумагой, из окон торчат трубы буржуек. Забитые окна первого этажа. Бойницы, амбразуры, мешки с песком, дзот на углу. Дом-крепость. Дом музыкантов.
Они играли каждый день, несмотря на бомбежки, голод и стужу. Никто не помнит точно, сколько их было. Кто говорит — пять, кто — шесть. Большинство, однако, сходятся на том, что музыкантов было четверо: трубач, флейтист, кларнетист и скрипач.
По утрам музыканты выходили из дому, обмотанные поверх шинелей чем-то теплым, и шли по узкой тропке, протоптанной в снегу, затылок в затылок, осторожно…
Так же, гуськом, возвращались они обратно. Последним всегда шел флейтист — он следил, чтоб никто не отставал и не упал в снег.
Люди из окрестных домов, чем бы ни занимались — работали, топили свои печурки, просто лежали без сил, — каждый день ждали, когда из высокого старого дома зазвучит музыка. Сначала музыканты будут пробовать свои инструменты — тихо, медленно, робко. Потом флейтист поведет мелодию, словно подымаясь в гору и увлекая за собой товарищей. И вот уже зазвучит труба, а там и кларнет, и, наконец, нежная скрипка вступит, и
