Промка - Дмитрий Сергеевич Филиппов

Кто-то строит дома, кто-то продаёт сотовые, кто-то кофе варит. А я… – Вожак замялся, подыскивая нужное слово.

– Убиваешь людей.

– Убиваю врагов. На войне нет другой работы. Да, она грязная и отвратительная. Но кто-то должен её делать.

– Вот в этом вся беда, Кирюха. В этом вся беда.

– Поясни.

– Вот смотри. Ты сегодня заминируешь хохлам пути ротации, и кто-то из них подорвётся на этих ПОМках. Но тебе плевать, это твоя работа. А хохол, который задвухсотил Ниндзю под мостом – ему тоже всё равно, это его работа, он просто смотрел в очки и управлял самолётиком…

Опять раздался противный свист, и рядом с Черёмухой взорвалась очередная мина.

– Или вот миномётчик этот… Он ведь не злой, наверное, парень. Просто делает свою работу.

– К чему ты ведёшь?

– А к тому, что все, сука, делают свою работу, и вроде как никто не виноват. Только вся промка трупами завалена.

– Это война. Что ты предлагаешь?

– А я предлагаю нарды, – улыбнулся Француз. – С завтрашнего дня отменить стрелкотню, мины, дроны… Только доска с нардами в рюкзаке. Встречаются на передке хохол и русский, достают нарды и начинают рубиться. Кто проиграл – тот отступает. Вот это турниры начались бы по линии фронта. Оперативные охваты, нардовые клинья… И все живы, довольны, дома целые. И никакой смерти больше.

– Всё это хорошо, Коля, очень хорошо. Только как ты Поэту и Ниндзе всё объяснишь?

– Никак, – помрачнел Француз.

– Хорошая схема, брат, правда, хорошая, – улыбнулся Вожак.

– Неплохо было бы, да?

– Отлично было бы! С завтрашнего дня, говоришь?

– Да, с завтрашнего.

– Но тогда сегодня ещё повоюем немного. По старинке, да?

– Придётся по старинке, – улыбнулся Француз.

К шести утра проснулся Калина, широко потянулся, хрустя косточками.

– Такой сон приснился, братцы…

– Не надо, – перебил Вожак. – Не рассказывай.

– Да я и не помню уже. Помню, что хороший сон был, что-то приятное, из прошлой жизни.

– Надо собираться, Калина.

– Да, сейчас пойдём.

Француз подогрел на горелке упаковку рисовой каши из сухпайка.

– Позавтракаете? – спросил он у товарищей.

– Там нас накормят, – усмехнулся Калина.

Первый бросок был от Черёмухи до гаражей. Маршрут был привычным, знакомым для Вожака, только Калина нервно озирался из стороны в сторону. Бежали ровно, на опыте, экономя дыхание. Но как только они выскочили из подвала на поверхность, странное чувство возникло у Кирилла в душе.

Промка изменилась. С виду всё было таким же, но что-то неуловимо поменялось в воздухе. Вожак это чувствовал кожей, всем своим существом, но не мог понять причины. И только когда уже бежали от Дуба до Сливы, он понял, что не так. Тишина. Ни одного выстрела со стороны противника не прозвучало, ни единой мины не прилетело. И ещё… куда-то пропали все трупы. Промка была разрушенной, но пустой, вырванной из мира живых, помещённой в искривлённое пространство.

Слива тоже с виду не изменилась: Весёлый драл в хвост и в гриву провинившегося бойца, Фунт колдовал с распределением грузов и деловито подписывал строительные мешки, также пахло подвальной сыростью. Но Кирилл наблюдал за этим отстранённо, со стороны, словно помещённый за пуленепробиваемое стекло. Даже звуки и голоса раздавались глухо и неестественно.

Промка выжидала.

Она ничего не забыла, никого не простила.

Она не собиралась никого отпускать.

– Ты заметил, что по дороге нет ни одного трупа? – спросил Вожак у Калины.

– А должны быть?

– Должны.

– Не знаю, может, забрали.

– Нет, Калина, не забрали. Промка ничего не отдаёт просто так.

– Мы без единого прилёта добежали, без единого выстрела, – произнёс Калина, закуривая. – Как будто шапки-невидимки на нас.

– Или мы уже умерли и просто не можем выбраться отсюда.

– Или спим, – усмехнулся Калина.

– Ты ничего странного не замечаешь?

– Нет. Я хочу поскорее отработать и свалить.

Хохлячий танк в этот раз не выкатывался, поэтому отстрелялись прямо со Сливы, с той точки, которую им указал Фунт. ПОМки улетали в сторону противника одна за другой, но даже собственные выстрелы казались Вожаку глухими, как будто раздавались из-под воды.

Потом сидели на скамейке, курили. Секунды тянулись, как жевательная резинка. Вообще что-то странное происходило со временем – Вожак его не чувствовал, не ощущал его ход.

– А я вспомнил, что мне приснилось, – повернулся Калина к Вожаку. – Дочка приснилась, будто мы с ней вместе идём по промке, но уже поздняя весна, май месяц. Дома такие же разбитые, снесённые напрочь, но заросшие кустарником, травой… Всё зелёное вокруг, птички поют, солнышко светит. Никаких мин под ногами, комики не летают. Тишина и покой. А на промке в моём сне всё такое же, как и здесь. Я это вспомнил, когда мимо Дуба бежали. Я же здесь не был никогда, не знаю, как Дуб должен выглядеть, а он такой же, как в моём сне, один в один. Представляешь? Только мы с дочкой идём не в сторону Авдеевки, а, наоборот, от Авдеевки в сторону Черёмухи. Идём, значит, держимся за руки, разговариваем о чём-то. Потом заходим на Черёмуху, спускаемся в подвал. Но и подвал не такой, внутри он как наша располага в Донецке. А посередине взлётки накрыт стол. Сидят Ниндзя, Змей, Поэт, Охта, Граф… Это погибшие уже парни. А из живых – Малой, Лев, Колпак, Тоха. Тебя вот только не было. И дочка подходит к пацанам, обнимает каждого, как родного, словно сто лет с ними знакома, и мне рукой машет, легонько так, невесомо, мол, иди к нам. И я сажусь за стол, ручкаемся с парнями. Они что-то говорят, я отвечаю… Не помню уже, что именно… Смеёмся с ними. И так светло вокруг, ярко, хорошо так, что я тебе описать это не могу. Какое-то тёплое счастье обволакивает, и совсем не хочется оттуда уходить.

Калина говорил, и даже лицо его изменилось: разгладились морщины, взгляд оттаял, и весь он светился изнутри тихим и спокойным светом.

И тогда Вожак всё рассказал.

Он рассказывал долго и ожесточённо, как волк, загнанный за флажки.

Он рассказал Калине, как камикадзе врезался ему в спину, когда они бежали от Дуба до гаражей, как он потом тащил его тело до Локомотива. Рассказал, как по чьей-то воле всё вернулось в исходную точку, и они снова бежали на Сливу, потом на Скелет, потом обратно. Он рассказал, как взрывом Калине оторвало ногу, и куда-то пропал обезбол. И как они снова провалились в эту проклятую временную воронку, и снова проходили тот же путь. Вожак рассказал, как сбил из калаша этот неизбежный дрон, и они добежали до Черёмухи и спаслись, и всё должно было быть хорошо, но промка