Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский
Многие деревни, благодаря быстрому наступлению, не были затронуты ни огнём, ни шальным снарядом, и жители с раннего утра стояли у околицы, встречая своих освободителей. И надо было видеть, с каким искренним радушием и благодарностью угощали счастливые женщины запылённых бойцов, делавших короткий привал возле какого-нибудь колодца! Напившись, бойцы едва успевали отвечать на многочисленные вопросы: о войне, конец которой уже совсем казался близок, о сыновьях, наступавших где-то в стороне от родных мест, о Сталине, шедшем, по слову одной пожилой колхозницы, впереди наших войск и ведущем их по прямой дороге на Берлин. «Ты сама его видела, мать?» — спросил кто-то, и колхозница, вздохнув, ответила: «Мне-то не пришлось, сынок, он ночью мимо нас проехал, а видели его верные люди, партизаны наши, которые деревню от германского пожара уберегли».
Но там, где немцам удавалось зацепиться, от деревень оставались лишь пепел и трупы. Дрались за перекрёстки, за высотки, за водные рубежи, за каждую улицу и дом. И тогда на месте боя поднималась уже не пыль, а земля, чёрная, пахнущая порохом и тротилом… Сбив противника, люди устремлялись дальше. За неделю непрерывного марша и коротких ожесточённых схваток Лариса почти не смыкала глаз, даже переобуться удавалось не на всякой стоянке. Впрочем, в те горячие дни все спали урывками — в дороге, когда роты совершали марш на машинах, перед обедом, пока повара доваривали кашу, перед боем, ожидая сигнала к атаке. К этому привыкли, и никому не приходило в голову жаловаться на усталость. Напротив, чем меньше было остановок, тем бодрее выглядели бойцы. Как видно, каждый пройденный километр не убавлял, а прибавлял им новые силы. И всё-таки многим ещё казалось, что продвигаются они медленнее, чем могли бы; радостные вести с других фронтов окрыляли людей, наполняя их поистине неиссякаемой энергией.
Как-то довелось батальону Привалова остановиться на берегу озера. Подъехали кухни, возле них тотчас столпились бойцы. Многие, прежде чем пообедать, побежали к озеру, на ходу стягивая с себя пропотевшие гимнастёрки. Прибрежный луг наполнился обычной сутолокой короткого привала, смехом и шутками перебивающих друг друга голосов.
Лариса, решив также сначала выкупаться, а уж потом с аппетитом поесть, быстро пошла вдоль берега, за низкорослой корявой ветлой разделась и осторожно, словно боясь, что разучилась плавать, окунулась в прозрачную воду. И когда поплыла, легко и уверенно взмахивая руками, чувствуя во всём теле прежнюю силу и ловкость, засмеялась озорно и счастливо, как уже давно не смеялась. «Как хорошо! — думала она, повернувшись лицом к солнцу. — Будто гора с плеч свалилась, а я-то думала, что нисколько не устала. А ну-ка, доплыву я до середины или не доплыву?». Она доплыла до середины озера, вернулась, опять поплыла, но, вспомнив, что сюда могут прийти мужчины, торопливо выбралась на берег и оделась. Однако сразу возвращаться к кухням не хотелось. Она медленно пошла по траве, наклоняясь за ромашками и машинально обрывая с них лепестки. С озера доносились весёлые крики, хохот, звучный плеск. Где-то за озером приглушённо погромыхивали орудия.
«Хорошо, — повторила она понравившееся ей слово. — Наступление продолжается. Сколько мы уже прошли? Ой, много! Но главное даже не в этом. Главное в том, что теперь мы уже не остановимся до конца».
Белые лепестки густо облепили гимнастёрку. Лариса отряхнула их, сорвала новый цветок и медленно, словно боясь ошибиться, начала сосчитывать каждый лепесток, приговаривая вполголоса: «Любит… не любит… к чорту пошлёт…». Не кончив считать, тряхнув головой, улыбнулась: «Смешно, в самом деле! Как будто цветок может знать, что у человека на сердце. Как посмеялся бы Привалов, узнай он, что я гадала на него!».
Лариса искренне удивилась внезапному обороту своих мыслей. До сих пор она думала о Привалове не иначе как с уважением и признательностью за помощь, которую он оказывал ей, как комсоргу.
Он был с ней попрежнему сдержан, даже суховат, особенно когда они оставались наедине. Однако эта сдержанность не смущала Ларису, ибо она видела по его глазам, что он ждёт только момента, чтобы заговорить с ней о себе. Она и желала и в то же время почему-то боялась такого разговора. И вот сегодня, неожиданно для себя, Лариса подумала о том, что Привалов мог бы полюбить её. Правда, она до сих пор не знала его прошлого, да и теперь ей не удалось ещё изучить Привалова так, как хотелось бы, несмотря на постоянную близость к нему. И, как только она попробовала связно припомнить все события этих дней, целый рой сомнений тут же охватил её… Давно ли он смотрел на Ларису с неприязнью и недоверием? Всё ли она сделала, чтобы полностью устранить ту черту официальности, которая установилась между ними с первого дня? Быть может, Привалов всё ещё думает, что она белоручка?..
Она задавала себе десятки подобных вопросов, и всё-таки хорошее настроение не покидало её. Купанье освежило Ларису, мысли о Привалове, несмотря на всю их неопределённость, наполнили её ощущением тихой, но глубокой радости. Что бы ни случилось в будущем, одно было несомненно: Привалов всегда будет рядом, и она каждый день может видеть его.
*
Сентябрьская ночь застала батальон на окраине большого, ещё вчера многолюдного и оживлённого, а теперь разрушенного и полусожжённого местечка. Полдня батальон вёл уличный бой, к вечеру немцы из местечка были выбиты, но дальнейшее продвижение сорвалось. Сопротивление противника усилилось. Немцы, очевидно, подбросили свежие части. На соседних участках наступление также затормозилось. Внеочередная разведсводка ясно давала понять, что немцы готовятся, а может быть уже готовы к контрудару.
Привалов, опираясь о кривой берёзовый сук, выпрыгнул из окопа, негромко сказал Кожевникову:
— Что-то уж больно глубоко в землю врываемся, как бы в самом деле не пришлось тут застрять. Как думаешь, Фёдор Фёдорович?
— Думаю, что застревать нам не из-за чего, а лишняя предосторожность никогда не мешает. — также негромко ответил тот. — Да и люди в глубоких окопах переспят спокойнее.
— Устал народ, что и говорить, — пробасил Овсюк и шумно вздохнул. — Шутка — около трёхсот километров с боем прошли.
— По-твоему, много? Нам ещё тысячи пройти надо и как можно быстрей, понял? — сказал Фёдор Фёдорович. — Что устал народ, это я знаю, а вот разговоров об этом я ещё не слыхал. От тебя первого слышу, Игнат Карпович.
— Я-то не устал, товарищ парторг, что это вы! — обиделся Овсюк. — И рота моя, если
