Дновская быль - Николай Виссарионович Масолов
В руки этих садистов и попала в августе 1943 года Бисениек.
Первым допрашивал узницу Тимман. Он снял с нее ручные кандалы и прикрепил к пальцам какие-то небольшие металлические палочки, опутанные проводами. С гадкой ухмылкой пояснил:
— Это волшебные перчатки. Как раз для ваших рук, фрау Бисениек. Вы, я слышал, неразговорчивая особа, а они заставляют говорить даже глухонемых.
Сердце иглой пронзила догадка: электрическая машина. Да, Настя не ошиблась: следователь решил сразу начать игру с главного козыря. Тимман был изобретателем этой дьявольской машины и даже получил в Берлине патент за нее. Он любил это утонченное орудие пытки. Металлические палочки, дававшие при соприкосновении с телом человека сильный электрический разряд, развязывали языки многим.
Это была сильная пытка. Когда Тимман с силой нажимал кнопку, жгучая боль пронизывала все тело Анастасии. Еще нажим — и она лишалась сознания. Следовала минутная передышка. Монотонно, точно читая псалтирь, следователь задавал вопросы, и опять за молчание — страшные удары током.
Бисениек выдержала пытку. Глаза ее сухо горели, слезы кипели в горле, но она не заплакала, не закричала, не порадовала воплем мучителя. И лишь прядка седых волос, появившаяся в ту ночь на голове Насти, свидетельствовала, какую муку приняла эта мужественная женщина.
— Вы перестарались, Тимман, — сказал Тродлер, увидев на следующий день узницу, — не трогайте больше ее. Пусть придет в себя, а через недельку я сам займусь ею.
Оберштурмфюрер Тродлер утверждал, что, если после мучительной пытки узнику дать возможность побывать на воле, побродить в парке, хорошо покушать и выпить, он дрогнет, станет на колени. Это испытание в гестапо называлось «пытка жаждой жизни».
Над Шелонью благоухала августовская ночь, когда Тродлер привез Бисениек в живописный уголок Норхова — к замшелым руинам древней крепости. Оберштурмфюрера сопровождали огромная овчарка и любовница, переводчица. Красивые, улыбчивые глаза и румянец во всю щеку делали лицо спутницы Тродлера каким-то неестественным, похожим на лицо куклы. Была она молода, но уже затаскана, как и дорогая шаль, в которую куталась.
Пройдя мостик, Тродлер развязал Насте руки и сказал:
— Я займусь со своей фрейлейн, а ты погуляй, обмой раны в реке, подыши свежим воздухом.
Переводчица заискивающе добавила:
— Захочешь кушать — приходи.
С этими словами она расстелила скатерть и достала из чемоданчика бутылки и закуску.
Долго сидела Настя на берегу Шелони. Река тихо плескалась у ее ног. Ночной ветерок нежно трепал волосы. Вначале на душе было какое-то безразличие. Ни о чем не хотелось думать, клонило ко сну…
Мертвую тишину неожиданно разорвал паровозный гудок. Был он протяжный, тоскливый. Настя открыла глаза. И вдруг откуда-то издалека всплыла картина золотого детства… На косогоре у полотна железной дороги она собирает спелую землянику. Навстречу мчится паровоз. Машинист, молодой парень с соседней улицы, лихо высунувшись из будки, кричит:
— Угости ягодами, красавица!
Она бежит к полотну, протягивает лукошко, но паровоз уже пролетел мимо, оставив о себе на память лишь шлейф белого дыма.
Припомнилось, как совсем еще девчушкой пошла в лес с матерью по грибы. Заблудились. Надвигались сумерки. Стало очень, очень страшно. Взяв мать за руку, испуганно спросила:
— Мамка, а нас медведи не загрызут? — и уже со слезами на глазах добавила: — Мне так жить хочется!
— Не бойся, маленькая, не загрызут, — ответила встревоженная мать. — А жить ты у меня будешь долго, долго.
Жизнь! Какое это бесценное сокровище. Как часто мы мало ценим ее чудные мгновения, ее радости и печали. Да! Тродлер знал, какую пытку устроить. Это испытание для Насти было посильнее, чем мучительные удары электричеством машины Тиммана. Энергия, воля, пламенный темперамент — все эти сильные черты характера Насти вдруг куда-то отступили. Ей стало страшно, как тогда в детстве, в лесу. Но рядом не было матери. Настя вскочила с камня и, застонав, рухнула на землю.
Очнулась Настя от ощущения, что кто-то нагнулся над нею. Подняла голову — Тродлер. В руках коньяк и бутерброды. На лице улыбка, в глазах угрюмый, недобрый свет. Рядом, злобно оскалясь, стояла овчарка.
— А я хотел с вами выпить, фрау Бисениек. Но вам, кажется, лучше побыть еще одной.
Сказал и исчез. И вновь могильная тишина. И опять Настя наедине со своими мыслями.
На небе появилась луна. Ее холодный пламень придал сказочный, фантастический вид местности. Поднявшись, Настя наклонилась к реке: хотела попить. Но отпрянула в ужасе: вода блестела, как недавно пролитая кровь, в изумрудной ряске почудилось чье-то бледное знакомое лицо. Хотелось громко крикнуть, но запекшиеся губы были непослушны. Мелькнула мысль: «Боже мой, да я же сойду с ума…»
Тогда Настя закрыла глаза и вновь открыла. Вода, как и раньше, искрилась, но красноватого оттенка уже не было. Мираж, посещающий людей в момент крайнего нервного возбуждения, исчез. Однако Настя хорошо теперь знала, чье мертвое лицо показалось ей в воде. Таким бледным было лицо Бориса, когда его темной осенней ночью семнадцатого года убили белогвардейцы.
Борис! Драгоценная песня юности. Сильный, уверенный, он незримо стал сейчас рядом со своей истерзанной возлюбленной. Заглянул в глаза, поднял на руки, закружил и, как тогда, крикнул: «Настенька, зоренька моя ясная, гори, гори, не потухай!»
И устыдилась своей минутной слабости отважная подпольщица.
От реки Настя отошла успокоенной, а главное — вновь сильной. Это было второе дыхание, новый взлет ее души.
Оберштурмфюрер Тродлер не читал стихов Тютчева, а если бы и прочел, то усомнился бы в правдивости замечательных тютчевских строк:
Умом Россию не понять,
Аршином общим не измерить!
У ней особенная стать,
В Россию можно только верить!
Анастасия Александровна Бисениек была не просто русской женщиной. Она была русской женщиной самой крепкой стати — советской патриоткой. А таких ничто не может сломить!
Когда первая полоска утренней зари позолотила горизонт, к Насте вторично подошел Тродлер. Улыбаясь по-прежнему только губами, спросил:
— Ну, как, фрау Бисениек, не правда ли, жизнь прекрасна?
Устремив взгляд на купол собора, в миниатюре повторяющий шпиль Петропавловской крепости, Настя спокойно и твердо ответила:
— Прекрасна, но без таких паскуд, как ты и твой фюрер.
Гестаповец изумленно поднял глаза, а затем злобно, переходя на «ты»,
