Мальчики из блокады - Александр Алексеевич Крестинский
— Сарай, — презрительно сказал я, оглядев голые дощатые стены (в других комнатах были хоть старенькие, да обои). — Не видно ни фига. Ослепнешь тут…
— Разве темно? — искренне удивился Гном. — Нет, сейчас не темно. А вечером свет зажжем, я лампочку хорошую достал.
Он огляделся в своем жилище, как бы приглашая меня познакомиться с ним повнимательнее. Невольно вслед за его взглядом я прошелся по стенам. Там были прибиты картинки из «Огонька» — портреты каких-то героев, фотографии — ястребки в небе, морская пехота идет в атаку, старый чабан в высокой шапке провожает сына на фронт…
Слева от окна в глубокой косой нише, где потолок под углом сходил на нет, стояла Гномова койка, аккуратно прикрытая серым солдатским одеялом со штампом «ноги». Рядом, на стуле — книги.
Светлей всего было у стены, противоположной окну. Я сказал:
— Здесь койку поставлю.
— Здесь, здесь, — заторопился Гном радостно, — тут хорошо, светло!
— Светло! — усмехнулся я и вспомнил: «А я тебе место освободил…» Значит, его койка раньше тут стояла. Я разозлился: — Вот что, Гном, вали обратно, мне подачек не надо.
— Да что ты, что ты! — Гном засуетился, покраснел. — Это так, пока, потом поменяемся, по очереди будем, ладно?..
Он как бы услужливо предлагал лазейку для моего самолюбия «пока…».
— Ну ладно, если пока, — проворчал я, а сам подумал: «Раз ты дурак, пусть тебе будет хуже…»
У Рейкиной на этот счет было свое мнение. Она ворвалась в комнату («Стучать надо», — сказал я. «Еще чего!» — ответила Рейкина), увидела мою койку на месте Гномовой и зашипела:
— Это еще что? Димка, я его сейчас вышвырну!
Гном подошел к ней и тихо проговорил:
— Не надо, Галя. Видишь, его наказали…
— Исусик несчастный! — закричала Рейкина и хлопнула дверью. Тут же она вернулась: — Рубашку не надевай, я очередь за утюгом заняла!..
— Санчо Панса, — сказал я презрительно, когда она ушла.
— А тебе не нравится Санчо Панса? — серьезно спросил Гном.
Конечно, он мне нравился. Но не мог же я сказать этого Гному. Я выругался — обида душила меня.
Кто-то встал у нашего окна, заслонил свет, крикнул:
— Эй, гномишки, как делишки?!
Вот так. Я презирал Гнома, я был по ту сторону черты, с ними, а им уже наплевать на меня, они уже зачислили меня в «гномишки»…
Я взглянул на Гнома и увидел по его лицу (хотя он и прятал глаза), что он все понимает, жалеет меня, боится показать свою жалость и мучается этим…
— Здесь прохладно, — сказал он, — на улице жара, а здесь хорошо, верно?
— А мне наплевать! — заорал я. — Наплевать! Понял? Я в этой яме жить не хочу! И не буду! Понял?..
…Я обиделся на весь мир, и на Гришку в первую очередь. Почему не его, а меня переселили? Почему?!
Обида накатывала волна за волной, и я забывал свои прежние чувства: желание быть на равных с Гришкой, стыд за мою роль помоганца… Теперь в порыве обиды я готов был все валить на Гришку. Со мной поступили несправедливо — так я считал. А Гришка от меня отвернулся — это ясно.
Я мучил себя, представляя нашу светлую комнату с окном на залив, откуда вечером, в темноте, видны были мрачные всполохи огня в стороне, где город.
За Гришкой всюду бегал теперь, забыв свою лень, Вовка Углов. Вовка подмигивал мне при встрече, — дескать, у нас тут такое… Он словно носил за Гришкой мешок его секретов.
«Значит, никакой дружбы не было, — думал я, — просто жили рядом, вот и все…»
Сначала я избегал Гришки, потом не выдержал, подошел к нему. Взгляд его был холоден, безразличен. Мне бы опомниться, уйти, а я сказал что-то вроде: «Чего злишься?» Глупее и унизительнее придумать нельзя!
— Я? Злюсь? — он усмехнулся. — С чего ты взял?
Тут меня понесло:
— Значит, не дружим больше, да?
— С тобой-то?.. Характера у тебя маловато. Приказали — ты и лапки кверху.
— Зато у Вовки характер.
— Вовка солдат. От него больше не требуется.
Я не нашелся, что ответить. В том, что сказал Гришка, была и правда и неправда, как раз в том сочетании, которое ранит больней всего…
Я не спал по ночам, я чуть не плакал, я обдумывал планы мести и тут же отбрасывал их один за другим, потому что Гришка был неподвластен моей мести. И получалось так, что я по-прежнему вымещал свои обиды на том, кто был рядом, кто был слабей меня, — на Гноме.
Когда он хотел читать — я тушил свет. Когда он хотел спать — я зажигал свет и лениво листал какую-нибудь книжку, хотя глаза мои слипались. Когда он закрывал окно — я открывал его. И наоборот.
Особенно распалялся я при свидетелях. Мы были отверженные, с нами не считались. На наше окно садились, заслоняя свет, походя кричали: «Гномики, ку-ку!» Гном все терпел, а я кипел от злости. Мне казалось ужасным, ужаснее, чем развал моей дружбы с Гришкой, быть «гномом», ходить в «гномах». Я старался, чтоб все видели, чтоб все слышали, как я презираю Гнома. Чтобы все знали: если мне приходится жить здесь, это еще не значит, что мы с ним кореша. Стоя у окна, я балаганил, я созывал зрителей, я предлагал им вместе поиздеваться над Гномом. «Спешите! — кричал я. Скорей сюда! Гном в пещере! Последний гном! Спит на хлебных корках!..»
Гном молчал. Меня пугала его неуязвимость. Я ненавидел его за нежелание взорваться, возмутиться, броситься на меня с кулаками.
Какие там кулаки! Он был полон доброжелательства, он хотел общаться, он был рад, что не один теперь…
Говорит мне вечером:
— Как ты думаешь, что с Землей будет?
— Что-о?! — В эту интонацию я вкладываю все пренебрежение к нему, ко всем его вопросам, настоящим и будущим.
— Как что? — волнуется он. — Смотри: воду выкачивают, нефть, уголь, железо берут…
— Ну? — подначиваю я его насмешкой. Он ее не замечает.
— Так ведь пустая когда-нибудь станет. Одна скорлупа останется! Что тогда?
— Дурак ты. Ничего особенного не будет.
— Нет, будет! — Голос его понижается до шепота. — Масса меньше станет!
— Ну, меньше, — соглашаюсь я нехотя.
— Значит, изменится орбита, — говорит Гном, — а если орбита изменится, всем хана. Наступит всеобщий мрак и лед.
— Трепотня!
— Да нет, это серьезно! Очень серьезно! И знаешь, есть выход!
— Какой?
— Надо накачивать пустоты каким-нибудь газом.
— Ай да голова!
— Только вот не знаю каким. Газ взорваться может…
Я издеваюсь над
