Штурм Бахмута. Разведвзвод. Том I - Александр Савицкий
Оказавшись на передке, мы постепенно накапливали военный опыт работы в условиях современного городского боя. Сильно мешали этому только не прекращавшийся озноб и болезненное состояние, которое так и не прошло. Попав в пятиэтажку, где базировались наши медики, я получил от них антибиотики и стал стараться регулярно принимать их, чтобы помогать организму, но двусторонняя пневмония, которую я подозревал у себя, быстро пройти не могла. Я не мог выдавить из себя эти предательские слова: «Я болен, мне необходимо лечение и госпиталь».
Порой, после приема медикаментов, озноб сменяли приступы жара и, прокатившись по телу горячей волной, погружали меня в состояние близкое к коматозному. Было ощущение, что меня на морозе замотали в мокрую простыню и придавили грудь бетонной плитой. Я старался расслабиться и не реагировать на эти симптомы, но тело начинало мелко трясти и лихорадить. Глаза начинали слезиться, а в голове набатом стучал пульс. Когда я ложился и закрывал веки, эти состояния не проходили. Они просто становились глуше. Сквозь полудрему я слышал существующие и несуществующие голоса, шаги, звуки и смех. Было ощущение, что мое тело живет отдельно от сознания, в каком-то другом потустороннем мире.
— Добрый день, Иван! — появилась из мягкого белого света жена нашего священника — отца Михаила, который проводил службы в нашей зоне. — Что хочется сказать? Господь всегда с вами рядом!
— Слава Богу за все! — тихо ответил я.
— Но от себя хочу еще рассказать вам… Когда вы ушли на войну, батюшка из всех, кого благословил, почему-то больше всех молился за вас, — она на секунду задумалась, — может, конечно, мне так показалось. Но каждый раз, когда он молился, вздыхая, говорил: «Ну, как же там наш Иван?» Он мне и не только мне рассказывал, что вам до конца срока осталось очень мало, что, мол, вы бы могли дождаться его окончания и там, но видимо, очень хотели, чтобы вас простили родные за те ошибки, которые вы сделали в своей жизни…
— Спасибо вам, матушка! Помолитесь за меня! И передавайте привет отцу Михаилу…
— Хорошо, — улыбнулась она мне тихой улыбкой, перекрестила и, развернувшись, исчезла так же тихо, как появилась.
Я резко открыл глаза и автоматически сел на своей импровизированной кровати, оглядываясь по сторонам и ища ее взглядом. «Приснилось… Но как же это было приятно». Я лег обратно и, свернувшись калачом, старался уснуть, чтобы не страдать так сильно. Иногда мне удавалось провалиться в небытие, и я видел красочные сны, в которых мелькали смешанные картины из прошлого, где я видел себя то ребенком, то взрослым, то солдатом, которому срочно нужно было предпринять важное, но непонятное действие, без которого я не смогу выжить, но сил сделать это последнее усилие не было. Я всплывал на поверхность из глубин бреда от ощущения неутолимой жажды и, пытаясь напиться, поглощал положенную мне воду, но она тут же выходила через все мои поры липким неприятным потом. Мысли путались. Время то растягивалось, то обретало зыбкие черты реальности. В моменты таких приступов было тяжело двигаться, и каждый шаг требовал отдельного усилия. Легкие схлопывались, меня душил сухой, неприятный кашель и отдышка. Даже небольшая дорога становилась похожа на переход Суворова через Альпы.
Благо такие состояния длились недолго, и постепенно меня отпускало. Кубат и Зибель были рядом и сильно помогали мне. Для полного комплекта не хватало только Робинса, но я надеялся, что после госпиталя он обязательно попросится обратно и найдет нас. А сейчас мне пришлось заставлять себя вставать и делать работу, надеясь на молитву и Господа.
Мы выросли с Кубатом и Зибелем в одних условиях и были сделаны из прочного и гибкого материала — сплава убеждений детей из СССР и юношей из девяностых, укрепленных молитвой и нашей верой. Если Серега Зибель и Кубат были рядом, можно было не беспокоиться и не париться о происходящем. Мы понимали друг друга без слов. Детство в СССР, годы, которые каждый из нас провел в зоне, бесконечные терки и душевные разговоры за чаем давали мне веру в них и знание, что они не подведут и все сделают правильно. Я, как и они, верил в то, что мы делаем. При этом я не мог сказать, что мы по всем вопросам безоговорочно соглашались друг с другом. Мы спорили, и мужики порой высказывали мне честно в глаза, что они думают по поводу моих решений и действий, но основной стержень понятий, жизненных принципов и понимания жизни у нас был один: мы верили, что приехали сюда со святой целью.
Все было хорошо, но я заметил, что после прилета мины Зибель практически полностью потерял слух. Еще когда мы были в учебке, чтобы мы не привыкали собираться кучками, инструктора мотивировали нас, кидая рядом с такими сборищами тротиловые шашки. В один из таких моментов разрыв произошел прямо рядом с Зибелем, и в результате этого он частично оглох. Сто двадцатая мина, взорвавшаяся, когда Зибель стоял на фишке, по всей видимости, усугубила ситуацию и доделала то, что произошло в учебном лагере. Стена спасла его от осколков, но взрывная волна окончательно повредила перепонки.
Днем мы могли себе позволить кричать и говорить громко, но когда наступала ночь и звуки эхом разносились по округе, Зибель погружался в полную тишину. Морозный ночной воздух передавал звуки и многократно усиливал их, эхом отражаясь от стен зданий. Порой можно было услышать тяжелую технику, передвигающуюся в Бахмуте, или собаку, лающую в паре сотен метров от нас. А когда у человека нет возможности видеть, мозг автоматически активизирует другие способы получения информации, и единственным средством ориентации ночью остается слух. Все, что касалось разведки, происходило ночью. В темноте нужно было постоянно слушать, что и откуда летит. И боец, неспособный к этому, становился бесполезен и мог легко погибнуть. Без ушей ночью на фишке нечего было делать. Это представляло серьезную опасность как для самого Зибеля, так и для всех нас.
Несколько раз я замечал, что он не слышал команды и не обращал внимания на близкие прилеты. Когда все приседали или падали на пол, он оставался стоять, растерянно разглядывая нас, и только после того, как понимал, что упали мы неспроста, нелепо, с сильным опозданием приседал. Я знал, что мне предстоит трудный разговор, но у меня не было другого выхода. Вечером, когда мое состояние было более-менее стабильным, я вызвал его к себе.
— Брат, ситуация с твоим здоровьем опасна и для тебя, и для всех остальных. Я принял решение
