Наступление продолжается - Николай Васильевич Угловский

Привалов досадливо поморщился. Надо было отдавать своё первое распоряжение, а тут такая неурядица. И он с подчёркнутой деловитостью произнёс:

— Трубников, тебе известно, кто действует впереди нас? Фамилии командиров тоже? Отлично. Значит, ты договоришься с ними обо всём на случай, если потребуется наша помощь. Как только прибудут от Соболева батареи, я выдвину их за гряду. Оставь на переднем крае одного нашего офицера для связи. Ну, хотя бы Курочкина, — он, кажется, бывал уже там?

Трубников молча кивнул. Привалов продолжал:

— На восемнадцать ноль-ноль, если не ввяжемся в бой, соберите весь офицерский состав на совещание.

— Слушаюсь, — помедлив, негромко сказал Трубников, хотя глаз попрежнему не поднял. Манцуров одобрительно кашлянул. Чуть склонив голову, Привалов улыбнулся — он не ожидал этого «слушаюсь». Если бы начштаба промолчал и на этот раз, комбату пришлось бы повторить приказание в несколько ином тоне, чего ему вовсе не хотелось.

*

Всю вторую половину дня Привалов пробыл на командном пункте стрелкового полка, державшего оборону по ту сторону холмов. Немцы лишь вели, усиленный артиллерийский огонь, однако атаковать так и не решились. В пять часов Привалов вернулся в батальон и вместе с Кожевниковым обошёл роты.

Фёдор Фёдорович, ласково поглядывая сбоку на Привалова, весело рассказывал:

— Понимаешь, какое дело, комбат… Ведь мы с комсоргом только недавно узнали, что Старцев снят. Ну я очень рад, что его не будет. И Манцуров рад, только он еще долго присматриваться к тебе будет, ты не обижайся. Я ему прямо сказал: Привалов хоть и молод, а такому без опаски можно довериться. Я-то ведь тебя давно знаю… А Старцеву, по-моему, сызнова учиться командовать надо. В последних боях мы понесли большие потери; потому, что лезли напролом, пока Кубрачков не догадался пойти в обход и не решил всю эту старцевскую затею в нашу пользу. (Кожевников умолчал о том, что сделать это посоветовал Кубрачкову он). Старых коммунистов осталось немного, но это золотой народ, почти каждый по две награды имеет. Да ещё комсомольцев у нас чуть ли не полбатальона. Ну, о них вот пусть Субботин расскажет, он у них вожаком.

Шедший позади Субботин, высокий, худощавый и не по-юношески серьёзный, с нескрываемой гордостью произнёс:

— Комсомольцы у нас замечательные, товарищ капитан. Таких ребят ни в одном батальоне нет, честное слово. Макаров и Кубрачков самые трудные задачи комсомольцам поручают. И что же? Ни разу не подвели!

— Субботин всегда с ними, — улыбнулся Фёдор Фёдорович. — Чуть ли не в командира взвода превратился.

— Не в штабе же мне сидеть, Фёдор Фёдорович, — живо отозвался Субботин. — Я такой же командир, как и все, а раз ещё и комсорг, значит, больше, чем все.

— А ведь верно сказано! — одобрительно воскликнул Привалов. — Так и должно быть… А ты, Ваня, ещё как будто подрос за это время. Гляди, пригибайся почаще, а то тебя скоро из любого окопа будет видно.

— Видит око, да зуб неймёт, — рассмеялся комсорг. — Не знаю, товарищ капитан, видят меня фрицы из окопа или нет, зато уж я их издалека различаю, паразитов.

Они шли вверх по изволоку, приближаясь к окопам второй роты.

Через минуту послышались чьи-то голоса, хотя людей поблизости не было видно. Остановившись, Фёдор Фёдорович предложил:

— Давайте послушаем, о чём у них речь. Кажется, голос Черепанова. Помните его, Николай Владимирович? Отменный пулемётчик. Опять, наверно, молодёжь поучает.

Привалов охотно присел на землю, закурил. Из окопа, искусно замаскированного дерном, донёсся знакомый хриповатый голос Черепанова:

— Некоторые вояки, не спорю, толково стреляют, на пустяки не отвлекаются, не трусят то есть, а чуть заминка, пулемёт отказал — не знают, что делать. Ещё, чего доброго, возьмёт да и бросит пулемёт, а сам за винтовку, — эта, дескать, не откажет. А всё отчего? Выдержки нет. Ну, конечно, и внимательности тоже. Пулемёт, он требует, чтоб солдат мозгами шевелил, да ухаживал за ним, тогда и заминки никогда не будет. Ну, понятно, и немца покрошишь на совесть. В уставе прямо сказано: умелый пулемётчик — для немца недоступный. Подтверждаю авторитетно — правильно сказано.

Привалов улыбнулся и хотел встать, но парторг жестом остановил его.

— Это понятно, Кузьма Иванович, — тотчас заговорил другой боец. — Ты разъясни мне, как через голову своей пехоты стрелять. Тут ведь, ежели ошибёшься, знаешь, что получится? Ты в прошлый раз этот предел безопасности на пальцах показывал, — как это понять?

— Ну, вот, я же говорю — внимательности нет, — так же неторопливо и назидательно, заметно окая, продолжал Черепанов. — Ты, Дягилев, вторым номером числишься, мой заместитель, можно сказать, а главного в пулемётном деле не упомнишь. Я не на пальцах показывал, а тысячные объяснял, чудак. У тебя указательный палец скольким тысячным равен, помнишь?

— Тридцати тысячным, кажется, — неуверенно ответил Дягилев.

— Точно. А предел безопасности на двести-четыреста метров до своей пехоты равен шестидесяти тысячным. Значит стрелять ты должен на два пальца правее или левее от пехотного фланга, понятно?

— Ну, а ежели, допустим, пехота отойдёт дальше четырёхсот метров, тогда как?

— Опять же очень просто, — с ноткой раздражения сказал Черепанов. — Не сообразишь? Тогда слушай. Одна тысячная на дистанцию один километр сколько закрывает на местности? Ну?

— Один метр… или нет?

— Запомни: один метр точно. А на пятьсот метров — полметра. Значит, если наша пехота ушла дальше полукилометра, то предел безопасности будет равен тридцати тысячным, а проще говоря — на ширину одного пальца. Понял теперь? То-то!

Кожевников, удовлетворённо усмехнувшись, кивнул комбату, и они подошли к окопу. Голоса враз смолкли, бойцы, теснясь, поднялись, двое из них, не успев козырнуть, вразнобой сказали:

— Здравствуйте.

— Здравствуйте, товарищи, — оживлённо заговорил Привалов, присаживаясь на бруствер. — Вы что, Черепанов, курсы здесь открыли, или это был просто разговор по душам?

— И курсы, и разговор, товарищ капитан, — смущённо улыбнулся Черепанов, обнажая из-под усов крепкие ровные зубы.

— О прошлых боях вспоминали, — добавил высокий широкоплечий сержант, сохраняя на мужественном загорелом лице строгое выражение.

— А, Быстров! — обрадованно произнёс Привалов. — Ну, как жизнь?

— Обыкновенно, товарищ капитан. Повоевали тут без вас малость, а теперь вот сидим, разговорами занимаемся.

— Что ж, разговоры тоже иногда бывают полезные. Да, ты, ведь, помню, собирался в комсомол вступать. Вступил?

— Ещё перед наступлением, — сказал Субботин.

— Ну и как?

— Ещё лучше стал воевать. Таких, как Быстров, в батальоне немного. Ему бы уж давно в комсомоле следовало быть. Не поверите, товарищ капитан: как только Быстров вступил, ребята его сразу ротным комсоргом выбрали.

— Отчего же не поверю? Этого и надо было ожидать. — И, снова обратившись к Черепанову, Привалов спросил: — Что Кузьма Ефимович, надоело сидеть?

— Ещё как! — живо ответил тот. — От безделья люди сон потеряли, товарищ