Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко
– Стоп. Тибет, подробнее, что ты передал Штильхе.
– Все описано в материалах дела, ни больше ни меньше.
– В чем подлинный интерес Германии?
– Я подробно говорил, что скорее научный, а не военный.
– Хватит дурочку валять, нет никакой науки без военных нужд, вся наука вот у нас где!
Майор показал Блюмкину здоровый увесистый волосатый кулак.
– А что вы сможете сделать? Что вы сделаете, если я скажу вам, что Германия готова в Лхасу экспедицию в два, а, может, и в три раза больше отправить, чем сделал я? Что если я скажу вам, что Штаты интересуются Тибетом ничуть не меньше, чем мы, и экспедиция Рериха – их рук дело?
– Это мы знаем. Почему проектом заинтересован Троцкий?
– А если не отвечу, бить будете?
Яков улыбнулся, и его глаза зажглись огнем.
– Душу вынем, если надо.
– Не вынете, если нет.
Опять загадочно улыбнулся Яков.
– Какими сведениями ты располагаешь о готовящемся заговоре против товарища Сталина?
– Да теми же, что и вы.
– По порядку.
– Мне уже все равно. Что я вам скажу? Что Сталин – это ошибка системы, налетчик с психологией лавочника? Это уже сказал Троцкий. Он уже говорил, что Сталин взялся за нож в стране, где не осталось оружия. И этот усатый хулиган у власти никому, поверьте, никому в мире не нужен. Вы прекрасно знаете, что готовится троцкистский переворот, его корни уходят не только ко Льву Давыдовичу, они идут дальше, туда, куда вы никогда не заглянете. Троцкий только фигура на доске, более управляемый, более понятный, подходящий для них, как был и Ленин, как была вся революция. Сталин сознательно вышел из игры, всех кинул, все портит, он не понимает, с кем он играет, а между тем скоро вся машина СССР обернется против него, пока он не обернулся против. Ведь если это случится… если дать ему волю… то я буду лишь первым, а дальше пойдут миллионы, тысячи не вписывающихся в мир. В его мир! Миллионы недостойных, для которых подготовят только одну судьбу. Он еще поплатится, и Россия поплатится за это, они принесут ее в жертву, они изничтожат ее наследие, ее народ, пройдут до самого сердца железными сапогами, они…
– Хватит!
– Не хватит! – Закричал в ответ Блюмкин и вскочил с места. – Вы даже не знаете, что за игра идет на ваших глазах, кто на самом деле принимает решения, кому будет принесена жертва, Сталин не осознает, что машет шашкой в темноте против врага, который идет изнутри, все вокруг пронизано запахом скорого конца, войны, жертвы, сожженных городов, и если они найдут в Тибете то, что ищут…
– Что они ищут?
– А вот этого я не знаю точно, не оружие, не порошок вечной жизни, о котором так грезит товарищ Сталин. Не знаю я, что они ищут, не успел выяснить. На меня у Сталина свои планы, ему не нравится то, что я нашел, как…
Он закашлял кровью.
Повисло молчание. Майор размял кисти и хрустнул костяшками.
– Товарищ Блюмкин, тебе все ясно?
– Мне все ясно с того момента как я ввязался в игру, отсюда нет выхода, кроме смерти. Таковы правила, ты либо знаешь слишком мало, либо слишком много.
По серому и шершавому тюремному коридору обреченно вели человека. Голова его была опущена, позади шел усиленный конвой, только тяжелые шаги сапог нарушали потертую тишину. Его выводят во двор, морозный двор. Солнце скрыто за серыми тучами, как месяц назад в том злосчастном октябре двадцать девятого.
– Кто там?
– Откройте! Это я – Яша Блюмкин! За мной гонятся!
Дверь скрипнула, открываясь, в дом ввалилась темная тень, ее плечи поднимались от тяжелого дыхания.
– Радек, паскуда. Радек, паскуда. Радек…
Тень Блюмкина шептала это, как мантру, сквозь сжатые зубы, а потом, набравшись сил, вскочила и понеслась по громадной квартире.
– Не открывать! Не открывать никому дверь! Я буду стрелять! Буду стрелять!
Яков кричал, закрывая окна и срывая с себя мокрое от пота пальто.
Спустя пару минут он присел на табурет, хотел закурить, но скомкал и выбросил папиросу, метнулся к телефону и позвонил знакомому врачу Григорию Лазаревичу Иссерсону.
– Алле! Алле! Гриня! Гриня!
– Да, да, что?
– Гриня, Достань мне яду!
– Совсем сдурел, зачем тебе?
– Я провалился, за мной идут, мне конец.
– У тебя пистолет, – обычным советом тех лет отозвался голос врача.
– Не могу! Не могу, из пистолета не могу, кого угодно стрелял, других стрелял, а сам не могу, не могу!
Он заплакал в трубку, с той стороны отключились.
Яков рыдал, опершись рукой о стол, сквозь частые слезы еле слышно доносилось:
– Жить хочу, Господи, жить. Хоть кошкой, хоть муравьем, хоть грибочком в лесу, но жить, Господи, как жить хочется, жить, жить, жить, так хочу жить.
Очнувшись после истерики, он ушел за пальто, где его и взяли.
Все это пронеслось мимо Яши, восемнадцатилетнего мальчика, который стал главой отдела ОГПУ. Мы с майором стояли позади расстрельной командой, это уже была не наша задача. Встав у стены и сорвав с глаз повязку, Яков негромко, но четко сказал:
– Мне бы хотелось, чтобы было указано, что я погиб на боевом посту за интересы революционного Востока, что, согласитесь, абсолютная правда.
Бойцы взяли наизготовку, Яков Блюмкин поднял правую руку и громогласно изрек, крикнул так, что в ушах заложило, казалось, не от выстрела, а от его слов:
– По революции огонь!
Глава X
Гнилой желтый лист прилип к окну. Только желтый лист и мог заглянуть внутрь двадцать седьмого блока, ведь ни одна живая душа не имела права даже приблизиться к огромному комплексу белых панельных зданий. Любому любопытному гражданину путь преграждали несколько КПП, пулеметные гнезда, минные поля, проволока под напряжением, целая свора сторожевых собак и такая же армия солдат с автоматами. Невозможно представить, чтобы какие-нибудь посторонние могли узнать о замаскированном комплексе, утонувшем в бесконечном море деревьев. Днем это море казалось живым, по-есенински русским, но ночью огромный темный лес, усыпанный снегом, приобретал облики страшного и доисторического лавкрафтовского мира, населенного невиданными существами, которые славят древних богов. Мне порой казалось, чем больше вглядываешься в темные очертания ночного леса, тем ближе подбираются морщинистые руки, щупальца и копыта с той стороны.
