Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко
Незнакомка, только сейчас я понял, что совсем не знаю ее имени, протянула мне папиросу, и мы закурили, смотря на заснеженный Ленинград. Так прошло какое-то время, папиросы курились долго, а на вкус были очень приятными.
– Красиво, я всегда любила этот город, тут очень красиво.
– Прошу меня простить, я совсем не спросил вашего имени, как вас зовут?
– Руслана, не надо обращаться на вы, я же не господарь, тебя как зовут, товарищ?
Этот вопрос поставил меня в неловкое положение, я не знал, как меня зовут, и что написано в «моем» удостоверении. Думай, думай, думай, ты же ОГПУ-шник, ты же профессионал, ты же.
– Это, я – Эдичка. Зови меня Эдичка.
Мысленно обложив себя всеми возможными ругательствами, я добавил:
– Это мой позывной.
– Эдуард. Э-ду-ард… красиво.
– Спасибо, у вас, то есть у тебя, тоже красивое имя.
На этом моменте мы одновременно сделали затяжку, и выдыхаемый нами дым вместе с паром переплетался и улетал через окно к ночному городу.
– По поводу инструкций, здесь сегодня собрались партийцы на заседание по вопросам особой важности, они уже все на третьем этаже.
– Если они здесь, то почему так тихо?
– Старая подпольная привычка времен РСДРП, молятся.
– Молятся?
– Я шучу, шучу, никому об этой шутке, хорошо?
– Конечно, в чем заключается моя цель?
– В последнее время неспокойно, много шпионов, буржуазные элементы и их хозяева в буржуазных странах рвутся подавить достижения нашей революции, поэтому собрания проводятся без лишних глаз, как ты понял, красноармейцы внизу не самые надежные и не самые сообразительные товарищи. Да и прямого нападения на цвет партии точно не будет, силенок не хватит, но вот подглядывать и выщупывать могут, в твои задачи входит охранять вход, делать обход здания, при попытке проникнуть в дом задержать лазутчиков можно с применением силы, не убивать ни при каких обстоятельствах. В общем, товарищ Эдичка, сегодня твоя задача быть сторожевым псом мировой революции.
Ветер за окном начал усиливаться и монотонное падание снега превращалось в доисторический танец. Она затянулась, ее слова звучали так властно, а солдатская папироса настолько сильно контрастировала с милым детским личиком, что в этот момент я осознал всю ее необузданную скрытую энергию, фантазия тут же оголила девушку, расплела ей волосы и продолжила бы свое непотребство дальше, но Руслана вырвала меня из пучины фантазий фразой:
– По лицу вижу, что все понимаешь.
– Ну так, такой опыт.
Она по-пролетарски кинула окурок в окно, повернулась и крепко взяла меня за предплечья, заглянула в глаза, словно готовилась страстно поцеловать.
– Ты бы смог умереть за Мировую революцию?
Сначала я хотел ответить старым анекдотом про «Нафига мне такая жизнь в партии нужна?», но тут же понял, что не поймут, и молча несколько раз кивнул.
– Я сразу поняла, что готов, по тебе видно, ты из наших, из пролетариев. И я готова, ведь Мировая революция – это настоящая истина и великое спасение для всех людей, ведь после Мировой революции мы победим смерть и голод, болезни и старение, унижение и эксплуатацию, людям больше не надо будет умирать и страдать, осталось только совсем чуть-чуть, самую малость дожать, понимаешь, совсем немного осталось, и человек будет счастлив, и счастье будет у человека. Всем без остатка в этом мире будет хорошо, никто не уйдет обиженным! Революция, как нас учат, бесконечный процесс в прошлом, настоящем и будущем, она никогда не начиналась и никогда не заканчивалась, никогда не закончится и будет всегда. Я не просто готова, я жажду возложить себя на алтарь мирового пожара, стать огнем, стать единым, стать Мировой революцией без остатка.
Повисла пауза, мой окурок давно догорел и обжег пальцы, но я не подал виду, потому что как завороженный смотрел на валькирические глаза и демоническое выражение лица моей собеседницы. Она вдруг резко развернулась, вышла с лоджии, и не оборачиваясь крикнула мне командирским голосом:
– Приступай к выполнению поставленной задачи.
Я закрыл окно, спустился к красноармейцам, которые, как казалось, стояли в тех же позах, как игрушечные солдатики, которых мальчишка забыл на ночь. Я отпустил их. В доме было тихо, ветер совсем разбушевался, он выл в трубах, бился о стекла и ломился в дверь, отзываясь уханьем, похожим на женские вздохи, по всему дому. На секунду мне стало даже жалко тех двоих, которые брели где-то по, как казалось, вымершему Ленинграду. Раз в полчаса я обходил дом, поднимаясь до пятого этажа, выше было запрещено, первые два этажа были освещены, последние три настолько сильно завалили мусором, что включать свет я не стал, все равно, если кто-то проникнет даже на четвертый этаж, грохот от падающих горшков будет таким, что его сразу засеку. Дом был однообразно не убран и покинут, иногда казалось, что только я один и есть в этом просторном бардаке.
Так и прошло несколько часов, я бродил по дому, сидел у двери и снова бродил по дому, а метель за окном ухала и стонала, словно молодая девушка. И только спустя час я вспомнил, что собирался посмотреть, как меня зовут по-настоящему, удобно устроившись на табуретке в прихожей, я медленно достал удостоверение, выждал паузу и открыл его.
Внутри было пусто. Точнее, не совсем пусто. Внутри корочки были только пожелтевшие листки бумаги без фотографии, номера, даты выдачи, печатей, названия и номера отдела. Посреди сплошной пожелтевшей пустоты было только три слова «Иван Янкеливеч Ладзыга». Так звали моего прадеда, наверное, это какая-то шутка, боже, наверное, это сон. Конечно, это сон! Я же сплю, старик же сказал мне, что я сплю, зачем я так серьезно воспринимаю эти задания, какой же я дурак, это сон, осознанный сон. Рука потянулась за револьвером и кастетом, я уверенно ринулся на шестой этаж, плана у меня не было, да и какой во сне может быть план, мне нужно видеть, что происходит на шестом этаже. Сколько здесь этажей, кажется, пять, но ведь Руслана говорила про шестой, Руслана говорила, и я видел эту надстройку, в которую уносится лестница, шестой этаж был не похож на остальные, он не
