По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
— Деревья, — отвечал Сергей, — меня уже не проведешь: березы, дубки, сосны.
— Не угадали. То есть деревья, это-то, конечно, но не в них сила. Это лес, только по-заграничному. Я под Касселем три года в плену был, с хозяином разговаривать научился. А в деревне там улицы мощеные и дома двухэтажные. Коли работник ты хороший, так и обращение хорошее. А вы этого Федора бросьте: малый никудышный, сельсоветчица его у меня поселила, говорит, на работу ему близко ходить. Пускай ходит, нам ничего. Только вы Федор Федоровичу скажите, чтоб он не очень-то ему верил, будто Сазыкин то, Сазыкин другое. Все врет. Вот Леокадия Иннокентьевна — это другое дело, солидная дама.
— А кто этот Сазыкин? — полюбопытствовал Сергей.
Хозяин, усмехнувшись, погладил бритый свой подбородок, ткнул пальцем себе в жилетку и предложил послушать радио.
Сергей, охваченный стальным обручем, услышал Москву:
«Забыть, как полная луна, как колыхалась тихо штора.{231}»
Покраснев, Сергей скинул с себя наушники.
— Что, в жар бросило? Культура! — торжествовал хозяин. — У нас весь уезд культурный. Лев Толстой — и тот наш. Вот в Богородском уезде этого уж нету, татары там когда-то были, оттого до сих пор все там скуластые и играют в орлянку. А вы Федор Федоровичу по-приятельски скажите, чтоб копал от нас подальше{232}. Ведь его воля, где копать. Другим людям все равно не видно, что под землей.
Где он скажет, там и бурят. А я на тот год себе второй этаж надстрою. Я ведь тоже понимаю: смычка города с деревней. Раньше из города нам чего-чего не носили: и шубы ватные, граммофоны, и диванчики — за молоко-то наше да за хлеб. Теперь уж нас на это не возьмешь. В Касселе путался я с хозяйской дочкой; она мне, как кончали целоваться, все больше про пчел рассказывала, будто переселили наших пчел в Австралию, в теплынь. На первый год все шло по-хорошему. Потом увидали пчелы, что в тех краях зимы не бывает, и не стали меду делать: запасать, говорят, нечего, раз погода круглый год приятная и для нас неподходящая. Так австралийские люди и остались без сладости, одной теплынью пробавляются. Да куда же вы? Посидите, пообедайте, мы гостю всегда рады. Хохлацким салом угощу.
Но Сергей торопился наружу. За домом был разбит садик, по-городскому разрослись там красные флоксы. Круглощекая жена Сысоича, в короткой юбке и с открытой шеей, ходила между цветочными грядками.
— Как зацветет золотой шар, — говорила она, — так, значит, осень. Люблю желтофиоли. Как царя не стало, все ими балуюсь. Мне бы в монастырь поступить, да такая досада: нет поблизости.
На прощанье Сысоич еще рассказал о теплых краях, будто охотник там все по деревьям лазал, а вместо ульев там дупла, и все пчелы в диком состоянии. Лазал, лазал охотник, обвалился в дупло и утонул в меду.
— Сладкая смерть{233}, — возразил Сергей.
— Кому что сладко, смерти бывают разные, а только вы Федор Федоровичу от нас кланяйтесь, — подмигнул хозяин.
Сергей отвернулся и увидел вдали на горке солнце. Оно было уже на ущербе и просвечивало сквозь листву орешника.
Сергею хотелось дойти до реки, чтобы искупаться. Река, вероятно, была за тем холмом. Поднявшись на косогор, Сергей огляделся: местность выглядела неестественно русской{234}: покатые холмы, на горизонте леса. Мирандино отсюда казалось мелким и незнакомым. Изредка долетал крик погонщиков мулов, обрабатывающих участки под огородные овощи. Птицы пролетали целыми стадами, спеша на прохладу к реке, огибавшей плодоносную равнину.
— Неужели я здесь живу уже второй день?
Река текла пустынно. Сергей вспомнил о водоворотах, быстром течении, омутах и прочем. Потом ему представилось, что, пока он будет купаться, среди этого безлюдья подкрадется кто-нибудь и унесет его одежду, правда, немудреную из-за жары, но все-таки Сергею неизвестно как придется возвращаться в Мирандино. Или, когда он будет плавать на спине посредине темнеющей реки, глядя наверх в небо, плоское и нелепое, если на него глядеть в таком положении, вдруг раздастся крик: «Мотенька!» — и Сергей, не успев разобрать, откуда идет этот окрик, скроется под прохладной водой. Поэтому, хотя до реки было уже совсем близко, Сергей повернул обратно, стараясь не смотреть вдаль, — простор пугал его.
На переднем же плане лежали черные комья перевернутой земли, утоптанная среди пашни тропинка, на ней кучка лошадиного помета и сломанные палки. Сквозь теплый, пахнущий землей воздух слышалось что-то: не то крик, не то это от жары гудело у Сергея в ушах. Он шел не останавливаясь. Стало ясно, кто-то выкрикивает имя Сергея. В этом не было ничего удивительного: такое имя часто встречается везде. Наконец Сергей поднял голову.
На противоположном скате стоял Федор и махал руками. Сергей поспешил к нему:
— Что-нибудь уже случилось, Федор?
— Ну да, ужасное горе: пора обедать, а вас нет, я и пошел вас встречать.
— После работы? Но ведь вы устали?
— Еще как, главным образом, сейчас от крика, надорвался совершенно. Наши уже за столом, но я решил, что без вас никак нельзя.
— А я для нас по дороге малины собрал.
Сергей показал на полную свою горстку. Федор, наклонившись, стал, как теленок, мягкими губами брать малину. Так он слизал ее всю.
— Ну что, Сережа, нравится у нас?
— Очень.
— Ане хотели приезжать.
— То есть как это не хотел?
— Да очень просто; вы ведь, известно, дрянь.
— А вы мерзавец.
Шли уже среди золотой ржи, это была узкая полоса, до сих пор не сжатая. Все казалось желтым от солнца наверху и колосьев по бокам. Федор успел уже скинуть прозодежду, на нем была сетчатка-рубаха, сплошь состоящая из одних дырок. Веселые слова: гадина, подлец, дурачок — раздавались среди хлебного поля. Потом, взявшись под ручку, понеслись вскачь по жнивью: «Идем по жнивью не спеша, гоп-ля-ля, гоп-ля-ля, с тобою, друг мой скромный{235}».
Вступив в сад, Федор сообщил, что это последний год для яблонь: под садом обнаружена руда.
— А под домом Леокадии, то есть, лучше, под ее замком, тоже руда? А под домом Сазыкина?
— Везде, везде. Там мы уже давно открыли, и залеганье совсем неглубокое, всего один метр придется снять, — мне тот Федор говорил: он случайно наткнулся, когда копал грядки. Через год вы не узнаете этой местности. Выгоднее будет эксплуатировать руду, чем фруктовый сад. Что это вы приуныли, Сережа? Вам жаль этих садов?
В саду, действительно,
