По ту сторону Тулы. Советская пастораль: роман - Андрей Николаевич Егунов
Штакеншнейдер, Николай I, Менелас — псевдофермерская жизнь, псевдоготика псевдоавгустейших{224}. В парке церковка, и тоже готическая, чтобы не портить вальтер-скоттовского настроения отдыхающих августейших прихожан. В Петербурге Николай I с утра выходил на работу{225}: на улицах столицы он разыскивал приезжих провинциалов, которые не знают его в лицо. Он очень уставал, но всегда возвращался во дворец с провинциальным гусем{226}, кормил его завтраком в своем семейном кругу, представлял жене и просил у гостя извинения:
— А вот моя жена, урожденная лютеранка{227}.
Потом он выходил в другую комнату, надевал корону, мантию и возвращался обратно к гостю, который за это время уже совершенно распоясался, распространялся о сенокосе, о декоктах, о зубной боли.
— Узнаешь ли ты меня? — восклицал Николай. — Я русский император.
Икающий от испуга гость падал на колени и умолял не погубить.
На другой день газеты печатали новую черту из жизни государя.
А в подвале Зимнего дворца была у него оборудована банька. Полюбившаяся ему смолянка, воспитанная в обожании монарха, доставлялась туда Бенкендорфом. Она недоумевающе водила глазами по деревянным шайкам, мочалкам, веникам и оправляла косынку на груди.
Вдруг совершенно голый, но в короне, император вставал перед нею.
Она узнавала обожаемое лицо, падала на колени, обнимала волосатые ноги, умоляя не погубить. Потом ее выдавали замуж за Горчакова.
Несмотря на думы о Николае I, мне хорошо в комнатке с полукруглым окном наверху: мы нанимали ее вместе. На стенку я уже повесил несколько картинок: изображение Гекаты с тремя лицами и факелами{228} (вырвано из школьного издания Манштейна), план этого городка и вид церкви на торговой стороне в Новгороде, который я сам нелепо нарисовал много лет тому назад, интересуясь тогда фресками тринадцатого века и не предполагая, что это будет иметь и другое значение{229}.
Все в порядке. Я пью молоко, разбираю вырезки и выписки{230}.
Издалека звучат военные трубы. Это репетируют: «О моя баядера.».
Цветы жизни копошатся под окном и лепят пирожки из песка.
Обитатели домов отдыха предаются невинным играм: с завязанными глазами надо дубинкой ударить по чурке. Девушка в белом платье, очень загадочная, так как ее лицо повязано полотенцем, бьет по голове веселого и довольного парня.
Светлый воздух переливается внятно, птицы укромно щебечут, молоко питательно. Так будет еще целый месяц.»
— Тише, Эсэс, кончайте чтение. Не мешайте ему. Надо будет и для Бобы рекомендовать ваши дневники.
Лямер привстала и наклонилась над уснувшим:
— Молоденький, белокурый и вряд ли старше Федора. Он мог бы быть моим сыном.
— Да и зовут его тоже Федором.
— Стало быть, тоже Феденька. Но только он, видно, посильнее, поздоровее. Это от физической работы. А может быть, и родители. Он, конечно, уж не страдает, как Федор, наследственной мигренью. Жарко ему, умаялся.
Лямер извлекла тончайший платочек и стала отирать лоб спящего. Кружева просерели от пота и пыли. Парень, не просыпаясь, повернулся на другой бок, прочь от Лямер. Он выпростал правую руку и ею сжимал сено. Ногти все были в красноватой глине.
— Сергей, не сидите праздно. Возьмите ваш дневник — мне нравится, что он большого формата. Обмахивайте спящего. Видите, испарина, да и мухи тут. А я пойду к бабушке насчет обеда.
Обернувшись, Лямер добавила:
— Ну, вы убедились, Эсэс, вот он, рабочий контроль.
Лямер ушла. Сергей метался по сараю, наконец, не выдержав, пропел петухом и стал будить спящего.
— Вставай, уже утро, обедать пора. А главное, скажи свое мнение.
Тот мигом проснулся.
— Что же мнение? Про Николя Палкина верно, а вообще скучища. Ничего ни с кем делается, пишут письма — только марки даром тратят. А я вот думаю на Марьянке жениться.
Сергей накинулся:
— Ну расскажи, расскажи, что ты чувствуешь, что она чувствует.
— Этого не расскажешь, — смеялся Федор, — это и так всякий знает. Ну, прощай, может, еще свидимся.
— Разве вы не останетесь обедать? Теперь уже, должно быть, скоро.
— Нет, не хочу я Федор Федоровича объедать, к нему и так уж начальство норовит каждый день на обед попасть. Да дома-то у меня повеселей будет, чем у вас здесь со старухами.
— Я вас провожу, — сказал Сергей парню, — мне интересно с вами познакомиться. Вы нравитесь Федору, не так ли?
— Да, мы с Федор Федоровичем сработались ничего. Барчук он, это верно, но товарищ серьезный и в нашем котле переварится. Марьянка его тоже одобряет.
— А вы у кого живете: у середняка, у бедняка или у кулака? Я ведь знаю расслоение деревни, я читал газеты.
— У него одних лошадей семнадцать голов, — отвечал Федор.
— Бедный, как же он с ними справляется?
Федор в ответ только смеялся.
Изба, в которой квартировал рабочий, была неподалеку от Леокадина дома. Проходя мимо, видели ее мечтательно сидящей у окна. Она лущила семечки, а при виде проходящих отворотилась, будто рассматривает небо.
Хозяин избы вышел навстречу и потащил Сергея к себе, схватив его за обе руки:
— Добро пожаловать, всегда гостям рады.
— Да я не к вам, я только проводить Федора.
— Эй, малый, не в свое дело не мешайся, — прикрикнул на парня хозяин, — а вы уж зайдите, сделайте милость. Слыхал, все слыхал. Вы здесь под флагом приятеля Федора Федоровича? Хороший человек.
Горница, куда был введен Сергей, оказалась комфортабельной. Мух вовсе не было: в растворенные окна были вставлены от них сетки. У стены стоял велосипед. Мягкая мебель по-городскому группировалась вокруг стола. Висели и картинки: «Девятый вал», потом «Магдалина на берегу озера» и третья, изображавшая охотничью собаку с оскаленной пастью, очень белыми клыками и слюной, капающей с собачьей десны.
Сергей поскорее отвел от нее взор и с удовольствием остановился на плакате, украшавшем простенок. С него улыбалась ему баба, обведенная хороводом букв («Радио — путь к новой, культурной деревне»).
Сергей сел на кресло и удивился: он уже отвык за эти полутора суток от мягкой мебели, помнились ему только жесткие лавочки вагона, когда, сидя на них, начинаешь ощущать, что внутри тебя есть кости, и меняешь положение, ерзаешь, смотришь в окошко, но ничем не можешь заглушить сознания, что ты — скелет. Затем припомнил он и ущемляющую мебель в красном уголке.
Сергей с приятностью развалился. Хозяин вынес ему для развлечения открытку, почему-то только
