Дом на вересковой пустоши - Элизабет Гаскелл

– Но я верну! Каждый фартинг. Этот мерзавец отправится под суд. Плевать на деньги: мне ненавистна такая черная неблагодарность.

– Если хотите, сэр, я проконсультируюсь относительно этого дела с адвокатом, – холодно произнес мистер Генри.

– Делайте все, что нужно, сэр. Черт возьми, ведь этот Крейстон был первым, кто посадил меня в седло. Подумать только! И именно он обворовывал меня все это время!

Спустя несколько дней после этого нелегкого разговора Фрэнк, как обычно, пришел навестить Мэгги и предложил:

– Может, прогуляемся до терновника, дорогая? Сегодня такой чудесный день, и мне нужно поговорить с тобой в тихом и уединенном месте.

Они отправились на свое любимое место, где некоторое время сидели в тишине, взирая на спокойное и безмятежное голубое небо, простиравшееся над вершинами холмов, покой которых никогда не нарушали людские голоса.

– Я рада, что тебе нравится мой терновник, – заметила Мэгги.

– Скорее открывающийся отсюда вид. Мысль об уединении, которое, должно быть, царит среди этих холмов, доставляет мне сегодня особенное удовольствие. О, Мэгги! Сегодня один из тех дней, когда меня несказанно угнетают люди и мир в целом. Сегодня у нас дома было столько горя, столько открытий, раскаяний и душевных волнений! К нам приходил Крейстон, давний арендатор моего отца. Кажется (вернее, боюсь, в этом уже нет никаких сомнений), он растратил довольно большую сумму денег, принадлежавших моему отцу. Отец был слишком беспечен, чем подверг своих арендаторов большому искушению. Крейстон уже немолод и обременен большой семьей, привыкшей к расточительству, и, конечно же, не устоял. Его уведомили о намерении моего отца подать на него в суд, и он пришел к нему, чтобы во всем признаться, вымолить прощение, а также попросить дать ему время, чтобы он смог хоть частями вернуть все то, что украл. Думаю, еще месяц назад отец согласился бы его выслушать, но, будучи так уязвлен заявлением мистера Генри, впал в неописуемую ярость.

Это было ужасное утро. Кажется, во всех вдруг проявились самые худшие стороны. Даже Крейстон, несмотря на все его раскаяние и кажущуюся искренность, вынужден был подвергнуться тщательному допросу со стороны мистера Генри, прежде чем рассказал всю правду. Боже милостивый! Какой же властью обладают деньги! Как же они портят людей! Все это случилось из-за денег, из-за жажды наживы. Что же касается мистера Генри, то он так озабочен тем, чтобы спасти и защитить имущество своего клиента, что ему совершенно безразлично – нет, он даже не понимает, – что такие действия ухудшают его характер. Он поощрял намерения моего отца, описать которые я могу только единственным словом: «месть». Они говорят, что пример Крейстона должен послужить уроком остальным, в то время как на совести моего отца лежит половина этого греха! Он спустя рукава выполнял обязательства, которые налагает на богатого человека его состояние. Деньги были для него мусором, в то время как многим их отсутствие могло стоить жизни. Люди стремятся к богатству, жаждут им обладать, и эта отравляющая душу жажда обогащения в итоге заставляет их позабыть обо всех своих принципах, как это случилось с беднягой Крейстоном. Все говорят, что когда-то он был таким правильным, таким честным, а теперь совершенно утратил самоуважение и не понимает самой природы правды.

Я боюсь богатства, боюсь связанной с ним ответственности. Как бы мне хотелось родиться бедняком и пробивать себе путь наверх собственным трудом! Тогда я смог бы понять и запомнить, каким соблазнам подвержены бедняки. Я боюсь, что мое сердце ожесточится, как произошло с моим отцом. Ты даже не представляешь, как он сегодня бушевал, какие жестокие слова говорил! Даже я никогда не видел его таким!

– Он скоро остынет, – сказала Мэгги. – Должно быть, просто очень переживает из-за того, что его обманывали те, кому он верил.

– Если бы я думал, что способен стать таким же черствым и безразличным к малодушным мольбам преступника, каким был сегодня утром мой отец, преступника, которого он сам же и помог создать, то немедленно переехал бы в Австралию. Ей-богу, Мэгги, я думаю, что это было бы лучшее, что мы могли бы сделать. Мое сердце разрывается от боли, стоит лишь подумать, в каком упадке пребывает общественный уклад у нас в Англии, какими пороками он пронизан. Что скажешь? Ты поехала бы со мной?

Девушка молчала, погрузившись в раздумья.

– Я бы поехала с тобой хоть на край света, если бы считала, что это правильно, – вымолвила она наконец. – Но так ли это? Думаю, это просто трусость. Я понимаю, о чем ты говоришь, но тебе не кажется, что куда полезнее остаться и выдержать множество испытаний и душевных тревог ради добра, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Однако легко рассуждать тем, у кого, в отличие от нас, нет долга перед семьей и кто волен поступать так, как заблагорассудится.

– Но что можем сделать я или ты? Мы всего лишь капли в огромном океане – разве можем мы повлиять на формирование целой нации?

– Да уж! – грустно хмыкнула Мэгги. – Я не могу изменить старомодных привычек Нэнси, что уж говорить о целой нации.

– Я не понял, что ты имела в виду, когда говорила о добре, что способны творить те, кто отчетливо видит зло? Зло, которое я вижу, исходит от нации, чьим богом являются деньги.

– Ты говоришь так, потому что был свидетелем ужасной сцены. Завтра ты услышишь или прочтешь о каком-нибудь героическом поступке, вызвавшем восхищение всей нации, и опять будешь ликовать со всей страной и гордиться ею.

– И все же острое ощущение от зла, исходящего от сложного состояния, в котором находится общество, никуда не денется. И где же то добро, которое я могу для него сделать?

– Ой, на этот вопрос так сразу не ответишь. Но разве ты не можешь смело посмотреть в лицо этому злу и изучить его природу и причины? И неужели Бог не дал тебе сил, которые можно употребить на поиски лекарства от зла? Дорогой Фрэнк, задумайся! Возможно, ты действительно мало что способен изменить и, возможно, не увидишь никакого результата от своих действий, но этот ничтожно малый вклад будет, подобно библейской лепте вдовицы, сделан от чистого сердца. И потом, если все подобные тебе: умные и здравомыслящие – куда-нибудь сбегут, что нам тогда делать с нашей бедной, дорогой сердцу старой Англией?

– О как хорошо ты обо мне думаешь! Но позволишь ли ты мне жалеть, что не родился бедным, если я останусь в Англии? Ведь тогда мне не совершить ошибок, к которым, как я уже успел понять, склонны