Великая и Святая Русь - Борис Львович Васильев
Они сидели в ее покоях, и за окном была ночь. Олег изредка прихлебывал густое вино из тяжелого кубка, который наполняла хозяйка: челядь была заранее отослана.
– Заботы, – он вздохнул. – Я знал, что их, прибавится, но ни разу не подумал, что их станет столько, что…
Он замолчал.
– Не кручинься, – тихо сказала она. – Даже если бы ты заранее взвесил все заботы, которые тебя ожидают, ты бы все равно делал то, что делаешь сейчас. Самое трудное давно позади.
– Самое трудное – управиться с войском, довести его до Киева и выгнать оттуда Аскольда.
– Для всех – да. Для моего конунга – нет. Для него самое трудное – определить цель и найти в себе силы натянуть тетиву. Цель ты нашел. Сейчас изгибаешь лук, потому что и цель, и стрела уже сошлись в прищуре твоего глаза.
– Моя цель – посадить на Киевский стол сына Рюрика.
Альвена чуть улыбнулась.
– Ты пришел не для того, чтобы я поддакивала тебе, конунг. Ты пришел, чтобы услышать о своей цели из моих уст.
– И что же мне скажут твои уста?
– Мои уста говорят, что чувствует мое сердце. А оно бьется, когда ты шагаешь, и замирает, когда ты останавливаешься.
– Говори.
Альвена помолчала. Долила вина в кубок Олега.
– Княжич Игорь не цель, а стрела твоего лука, конунг.
Олег хмуро молчал, прихлебывая вино. Потом спросил:
– Что же тогда – цель?
Альвена встала. Скрестив на груди руки, долго ходила по комнате, обдумывая каждое слово.
– Я слушаю, Альвена.
– Три века назад готы отбросили наш народ на восток, – решившись, начала она. – Два века нас со всех сторон теснят славяне. Нам, русам, еще повезло, но где остальные потомки великих росомонов? Рассеяны и искусно стравлены друг с другом, о чем с горечью поется в наших сагах. Твой кровный враг – Рогхард…
– Его дед убил моего деда.
– А кого убил Аскольд? Ты молчишь, конунг? Может быть, ты сам понял свою цель?
– Аскольд – не цель.
– Если не цель, значит – средство: другого не дано. Вся наша земля, вся Старая Руса зажата со всех сторон, бедна и болотиста, и нет у нас своих торговых путей. А Киевская земля, которую захватил Аскольд, богата и обширна…
– Довольно! – резко оборвал Олег.
Альвена замолчала. И молчали они долго.
– Кто рассказал тебе эту сказку? – сурово спросил он. – Старый Донкард или всегда все вокруг знающий Хальвард?
– Я думаю о тебе, конунг, – тихо сказала она. – Днями и ночами – только о тебе. Я – твой сосуд, и во мне бродит твое молодое вино.
– Мы вымираем на этих болотах, – вдруг горько вздохнул Олег. – Нашим женам и детям нечего есть, наши мужчины гибнут в случайных схватках за лодью заморского товара, который хазарские купцы перекупают за половину цены. Ты сказала то, что я хотел от тебя услышать, но почему-то легче мне от этого не стало.
Альвена встала, обошла стол и опустилась перед Олегом на колени. Он смотрел на нее сверху вниз, но глаза его не потеплели.
– Никогда не доверяй своих целей никому, конунг. Это не просьба, это – мольба. Ты воскресишь былое могущество русов из небытия и забвения. Тебя нарекут мудрым, о тебе будут слагать песни, твоим именем станут называть детей. Только никогда не говори об этом с женщинами.
– Даже с тобой?
– Мы говорили о соловьях, мой конунг. Только о соловьях. Я буду твердить это на самых страшных пытках, клянусь памятью матери.
Олег наклонился, приподнял ее с пола за локти и нежно поцеловал в лоб.
5
У князя Воислава была одна, но существенная для вождя слабость: он любил женщин куда больше сражений и охот. Урменю повезло: он оказался первенцем, а потому и получил как отцовское признание, так и отцовскую любовь. Воспоследствовавшие бастарды ничего подобного уже не получали, кроме свободы, и то только при условии, если оказывались мальчиками: на девочек отцовская благодать не распространялась. Подрастая, они включались в обширную дворню князя, но на большее рассчитывать не могли, так как просто не ведали, что имеют какое бы то ни было отношение к владыке кривичей: Воислав не любил осложнений, ожегшись на своем первенце.
А к женщинам продолжал испытывать уже неподвластную ему нежность. И когда впервые воочию увидел щедрый подарок балтийских торговых людей, до боли пожалел о поспешном обещании отдать его Олегу. Волнистые волосы тяжелого золотого цвета, глубокая синева глаз, отливающая перламутровыми переливами кожа, ослепляющая улыбка, вдруг изменяющая все лицо, взгляд, обжигающий обещанием…
– Как тебя звать?
– Инегельда.
– Откуда родом, красавица?
– Не знаю. Меня отдали за долги отца совсем маленькой.
Князь Воислав глядел на нее, не отрываясь, а где-то шевелилась обидная мысль, что его опять перехитрили, заставив отдать в дар конунгу русов теплую обещающую красоту.
– Ступай.
Он не хотел видеть ее больше, прятал на женской половине и ждал удобного предлога, для того чтобы поскорее избавиться от нее, но избавиться уже не мог. И с лихорадочной поспешностью через особо доверенных лиц подыскивал что-то похожее на заранее оговоренный дар. Тоже – девочку, тоже – рабыню, тоже – красивую, но только не Инегельду. Только не ее, благо что саму Инегельду никто и не видел.
Однако нетерпеливый Перемысл, которому никогда не приедались походы и сражения, а роль посла уже надоела до тошноты, разрушил все сладкие мечтания Воислава, даже и не подумав об этом. Переговоры шли к доброму для обеих сторон завершению, князь и посол обсудили все условия, дотошные бояре солидно и неторопливо взвешивали каждое слово, готовя договор, и Перемысл с огромным облегчением посчитал повеление конунга исполненным. Он и впрямь исполнил его слово в слово, буква в букву, поскольку был точен и старателен, и еще до подписания договора торжественно подарил Смоленскому князю выморочный Изборск в знак вечной дружбы.
О такой щедрости Воислав не смел и мечтать, и заветная мечта подменить Инегельду смазливой девчонкой показалась ему мелкой и пакостной. Изборск не только перекрывал рогам наиболее удобную дорогу в земли Великого Новгорода, но и нависал над их собственным краем подобно занесенному для удара мечу. Конечно, Изборск следовало не просто оживить и отстроить, но и укрепить, что требовало и времени, и средств, однако само его расположение, само обладание им было куда более весомым ключом к Двинскому пути, нежели золотой ключик Рогхарда, хранящийся в изукрашенном ларце. Князь Воислав, тут же выкинув из головы Инегельду, сбивчиво и
