Шрам на бедре - Данила Комастри Монтанари
Тут же происходит и чудо матроны Клавдии, через которую богиня проявила свою силу и могущество. Вот она с помощью одного лишь собственного пояса снимает с мели судно, везущее изображение Матери Кибелы.
И вот уже Аврелию видится статуя богобоязненной Клавдии такой, какой запомнилась в храме Великой Богини несколько дней назад: фигура на фоне распахнутой двери часовни, а над ней тревожно нависает тень чёрного камня.
Неожиданно мрамор словно оживает, и скромно опущенные глаза добродетельной матроны вдруг открываются и смотрят на Аврелия с коварным блеском. В то же мгновение женская рука с волшебным поясом, влекущая судно, чтобы вывести его на открытую воду, удлиняется и неумолимо тянется к нему, превращаясь в змею, которая целиком обвивает его руки и ноги, так что он не может и шелохнуться. Матрона смеётся, но это уже не Клавдия, а Камилла…
— Хозяин, проснись! — внезапно окликнул его Парис. — Нужно встать, хозяин! Аррианий умер, и Оттавий просит тебя прийти к нему!
Патриций протёр глаза и, сонный, посмотрел на щель под дверью: свет еле пробивался, значит, солнце только-только взошло. Сколько же он спал? Час, наверное, самое большее два.
Героическим усилием воли он поднялся с постели. Раб подал таз с водой, чтобы омыть лицо, и он раскинул руки, ожидая с закрытыми глазами, что служанки оденут его с ног до головы.
Он ещё не до конца проснулся, когда заботливая Виллида отёрла ему лицо, обернула его обнажённые бёдра льняной набедренной повязкой, настолько прохладной, что он вздрогнул, словно от холодного прикосновения рептилии, которая только что снилась ему. Но вот уже Нефер надевает на него тунику, Гайя накидывает плащ, Иберина шнурует сандалии. В несколько мгновений патриций был готов, превосходно одет и мог направиться к паланкину.
И лишь выйдя из полумрака спальни на яркий свет в перистиле, Аврелий полностью осознал ту новость, которую ему только что сообщили. Выходит, с самого начала убить намеревались Арриания, а смерть Лучиллы оказалась всего лишь трагической ошибкой.
Нубийцы бегом отправились в путь, и вскоре сенатор Стаций вошёл в атриум Арриания.
Убитый горем Оттавий поспешил ему навстречу.
— Я только что нашёл его. Стучал к нему в комнату некоторое время, но не услышал ответа, поэтому пришлось сломать дверь. Он лежал вытянувшись на кровати со спокойным выражением лица, словно мирно спал… Но он был убит, я в этом совершенно уверен! Не зная, что делать, решил позвать тебя, сенатор, — запинаясь, проговорил он.
Аврелий молча подождал, пока юноша успокоится. Оттавий, размышлял он, слишком впечатлительный и слишком неосторожный. Рано или поздно, столкнувшись с какой-нибудь серьёзной трудностью, он может утратить контроль над собой.
— После нашего разговора в термах, — заговорил молодой человек, — я попросил его показать мне письма, о которых ты говорил, и, честно говоря, они не слишком напугали меня. Но вчера вечером перед тем, как лечь спать, Аррианий нашёл на пороге у входной двери ещё одно… Вот оно, — и он протянул патрицию очередное послание.
«Теперь и Аррианий мёртв… Элий».
Это было написано тем же неповторимым детским почерком.
— Он сообщает о преступлении заранее, понимаешь? Этот негодяй настолько уверен в себе, что даже захотел помучить жертву, прежде чем убить! И в самом деле, прочитав записку, учитель так побледнел и испугался, что у него даже зубы застучали. Он сказал, что не сможет больше никому доверять, даже мне. Он так кричал… Я никогда ещё не видел его в таком состоянии. Отказался пить отвар, который я приготовил ему, и заперся в своей комнате, прихватив джару[76], чашу и кувшин с горячей водой. Его трясло с головы до ног!
— Спорю, что джара, чаша и кувшин уже вымыты, — предположил Аврелий, не ожидая другого ответа.
— Нет, я сам позаботился спрятать в надёжное место джару с вином и чашу, как только увидел сегодня утром тело учителя, — возразил молодой человек.
— Покажи-ка мне их, быстро! — велел сенатор. И Оттавий провёл его в кладовку. Здесь, сняв с шеи ключ, он открыл небольшой висящий на стене шкафчик.
— Они тут. Я сразу поместил их сюда и не велел никому трогать.
— А куда делся кувшин с водой?
— Я сам случайно выпил её сегодня утром. Когда увидел тело Арриания, мне стало так плохо, что я невольно отпил прямо из кувшина, даже не наливая в чашу. Правда, сделав несколько глотков, вдруг подумал: а вдруг учителя отравили именно этой водой. Я так перепугался, что весь похолодел, ноги отказали, и просто рухнул на пол… Я испугался, что больше уже не встану. Но прибежавший слуга сказал, что тоже пил из этого кувшина накануне вечером, желая убедиться, что вода достаточно тёплая. И тогда я буквально ожил: кровь опять побежала по венам, и жуткое ощущение надвигающейся смерти прошло. Это страх парализовал меня!
«Впечатлительный парень», — решил про себя сенатор и, взяв чашу, понюхал её. Если бы речь действительно шла о яде, то исключив воду, оставалось предположить, что он был подмешан в вино.
Он обнюхал чашу, закрыв глаза, чтобы лучше сосредоточиться, и ощутил незнакомый запах, который даже его очень чувствительные ноздри не смогли определить. Тогда он поцарапал ногтём шероховатое дно бронзовой чаши и заметил подозрительный, смешанный с густым винным осадком, какой-то другой — беловатый. Это изучит Иппаркий, решил он и обратился к юноше, смотревшему на него:
— Тебе повезло, что пил воду прямо из кувшина. Если бы налил её в чашу, то, скорее всего, ничего не рассказывал бы мне сейчас.
— Не может быть! Эту чашу вымыли вчера вечером как раз перед тем, как Аррианий выбрал её наугад из пяти точно таких же посудин, — проговорил Оттавий, изменившись в лице.
Ещё раз внимательно осмотрев чашу, Аврелий опустил её на стол и взял в руки амфору — по сути обыкновенный глиняный сосуд, но не с плоским, а с конусообразным дном, которое позволяло без труда переносить и перевозить его, а когда нужно было поставить, использовалась специальная металлическая подставка.
На выпуклом боку читалось имя производителя — Эремионе — и название вина — Цекубо. Ещё ниже обозначались место и год розлива — «В Амикле у Фонди — Консоли Папиний Аллие-но и Квинто Плавций…»
«Всего лишь девятилетней выдержки», — поморщился сенатор, бережливый ритор явно не баловал себя дорогими винами.
— Амфора была открыта, когда её принесли в комнату? — спросил Аврелий, ожидая, что так оно и окажется.
— Нет, была плотно запечатана, — покачал головой
