Кому выгодно? - Данила Комастри Монтанари
Спустя некоторое время мужчины, лёжа на мягких триклиниях, уже с удовольствием любовались выступлением танцовщиц. Вернее, это делали только двое из них, потому что библиофил лишь изредка поднимал глаза, отрываясь от изучения пергамента.
Куда больше интереса к зрелищу проявил молодой человек. Аврелий долго наблюдал, как он старается притвориться равнодушным, пожирая глазами прекрасных танцовщиц, круживших вокруг него в эротическом танце.
«Это первое выступление подобного рода, которое видит Сатурний, — подумал сенатор, — и совершенно ясно, что оно не станет последним».
Когда же вошли служанки с тазиками ароматной воды, чтобы омыть сотрапезникам пальцы, от патриция не ускользнул быстрый взгляд, которым обменялись юноша и Туция: знак какого-то согласия или даже соучастия…
— Эй, красавица, иди-ка сюда! — Марцелл привлек к себе египетскую массажистку, которая подавала ему тазик для мытья рук и салфетку. Девушка подняла голову, и в свете факела в её волосах ярко сверкнула золотая цепочка.
«Ну вот, так и есть, — подумал патриций. — Нефер сразила его!»
— Ты ведь из Египта, верно? Посмотри, узнаёшь ли этот саитический папирус? — продолжал библиофил, показывая ей свиток.
Аврелий закатил глаза. Возможно ли, чтобы этот фанатик был настолько помешан на своём увлечении, что не ощущал никаких свойственных нормальным людям чувств — холода, голода или сексуального возбуждения?
Глядя на Марцелла Верания, снова углубившегося в чтение, сенатор нахмурился. Он не доверял людям, которые думали, будто могут жить, удовлетворяя только свои духовные потребности, считая телесные второстепенными, как будто одни можно легко отделить от других безо всякого ущерба.
Эмоции, душевные и эротические переживания не должны подавляться, они должны лишь находиться под строгим контролем разума: именно этому нас учит философия.
Если кто-то попытается полностью вычеркнуть их из жизни, то столкнётся с тем, что они непременно возьмут верх, причём проявятся настолько искажёнными и неуправляемыми, обретут такую невиданную силу, что могут легко смести все непрочные барьеры права и морали.
Проводив гостей, Аврелий вернулся в вестибюль и, сняв со стены ярко горящий факел, опустился на колени и принялся осматривать пол. Он приказал рассыпать у порога слой мельчайших опилок, как делают обычно, когда проводят основательную уборку, и постарался, чтобы гости прошли по ним на некотором расстоянии друг от друга, так чтобы их следы не смешивались.
Теперь, склонившись над опилками, он изучал следы уличной обуви, в которой брат и сестра Верании пришли к Аврелию и сменили в атриуме на домашние мягкие туфли.
— Можно ли представить себе сенатора в более постыдной позе? — упрекнул его Кастор, выходя из тени. — Не поспешишь подняться, не удержусь и пну тебя как следует по заднице!
— Лучше помоги мне, вместо того чтобы острить: я изучаю следы, оставленные их обувью.
— Какая хитрость, патрон! Только тебе это могло прийти в голову, — с тонкой иронией поздравил его слуга. — Жаль, однако, что на опилках толком ничего не видно. А мне вот выпала удача найти несколько отпечатков с очень интересной завитушкой…
— Где ты их видел? — спросил патриций, понимая, что Кастор замолчал в ожидании вознаграждения.
— Рядом с нашей оградой ремонтируют мостовую, и каменщики сгрузили песок, — продолжал секретарь, опустив в карман монеты. — Я так поставил нубийцев, что Марцеллине, чтобы сесть в паланкин, пришлось сделать несколько шагов по песку…
— И следы, оставленные её обувью…
— …украшены отчётливым завитком вроде того, какой ты напрасно стараешься отыскать в опилках! — торжественно заключил Кастор.
XXII
ЗА ШЕСТЬ ДНЕЙ ДО ФЕВРАЛЬСКИХ ИД
Сперва обрадовавшись открытию, которое сделал секретарь, Аврелий быстро понял, что улика эта мало чего стоит, поскольку обувь с таким знаком носило, конечно, множество других людей.
И патриций решил двинуться по иному пути — внимательнее изучить странную болезнь издателя Сатурния. С большим скепсисом относясь ко всякого рода предсказаниям и пророчествам, он придумал довольно хитроумный способ разобраться в фантастической истории, которую рассказал Скапола про трёх предвещавших смерть птиц, что неожиданно появились на инжировом дереве в огороде.
На следующий день в шестом часу вечера патриций отправился в копировальную мастерскую Сатурния с мешочком птичьего корма, несколькими полосками сушёного мяса и хорошим запасом терпения.
Войдя в книжную лавку на Аргилетум, он поздоровался с работавшими там малярами.
Дворик позади дома был завален строительным мусором, а возле ограды росло инжировое дерево, сейчас, зимой, ещё голое. Под ним Аврелий рассыпал корм и повесил на ветки приманку — кусочки сушёного мяса, и, завернувшись в тёплый меховой плащ, присел на доски и стал ждать.
Почти сразу же прилетел дрозд, а вскоре появился и снегирь. В полной уверенности, что найдёт разгадку, сенатор стал ожидать сову. Может, птица и в самом деле жила где-то поблизости, хотя явление этой предвестницы смерти среди бела дня в центре города было всё же маловероятно: местные жители, веря в дурные приметы, немедленно прогнали бы её.
Аврелий как раз и хотел исключить такую возможность, прежде чем приписать это необычное явление чьему-то злобному намерению специально напугать бедного издателя.
Третью гипотезу — о печальном пророчестве — патриций даже не рассматривал, поскольку, как настоящий эпикуреец, отвергал всякие божественные чудеса, чудотворные события и разного рода сверхъестественные явления.
Несколько часов провел Аврелий в неудобной позе, стуча зубами от холода и посматривая на небо в надежде увидеть хищную птицу. Если бы сову привлекла наживка, то её необычное появление перед смертью Сатурния можно было бы посчитать совершенно случайным.
В Чтобы развеять скуку, патриций стал размышлять о людях, которые жили в этом тоскливом уголке на викус Фламиния: с одной стороны, Друзий, желающий поскорее жениться и заявить о своих правах на наследство; с другой стороны, Вераний, отнюдь не желавший торопить события. И с ними красивая девушка, возможно, наивная, но чувствительная, которую, казалось, совершенно не волновали проблемы ни того, ни другого.
А ещё эта довольно загадочная смерть отца семейства… И шестеро его бывших рабов, явно хранившие какие-то мрачные секреты. Не говоря уже о привратнике Арсакии, который одним только своим похоронным видом наводил на тревожные мысли.
Желая разобраться в этой истории, патриций поручил Парису как можно точнее выяснить, из чего состояло наследство покойного издателя, какая часть его ещё сохранилась, а какую Вераний уже успел конвертировать в старинные папирусы и редкие кодексы[75].
Пока Аврелий обдумывал всё это, стало темнеть. Он безрезультатно сидел в засаде уже три часа и наконец сдался, убедившись, что затея не сработала. Сова, если она всё же существует, не прилетала днём даже для того, чтобы поесть. Значит,
