Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников

спокойный, негромкий голос звучал настолько уверенно и даже властно, что рослый, разомлевший от выпитого Ясинский поневоле смутился – его собеседник казался совершенно трезвым и необыкновенно сильным для своего маленького роста. Было в нем что-то такое, против чего не хотелось возражать.

– Ну, полно, Мишель! – произнес Ясинский примирительным тоном. – Ты же знаешь, я безмерно уважаю Праховых. Иначе бы не ходил к ним в гости! Но запомни – если ты захочешь скрыться от слухов об их семействе, то, право, тебе придется запереться в монастырской келье! Да не в Кирилловском монастыре, а, пожалуй, в Соловецком, чтоб подальше от Киева!

* * *

Ясинский был прав – среди образованных киевлян от слухов о жизни дома Праховых скрыться было невозможно. Во-первых, оттого, что уж больно яркими людьми оказалась эта эксцентричная супружеская чета. Во-вторых – серьезное влияние Адриана Викторовича не оставляло равнодушным ни единого человека, кто был хоть немного связан с изящными искусствами. Обращенное на Праховых внимание общества всегда было обостренным и не всегда – доброжелательным.

Праховы, вне всякого сомнения, знали об этом. И нисколько не смущались, какими бы кривотолками ни обрастали. Адриан Викторович только смеялся и отшучивался, Эмилия Львовна же держалась так непринужденно, будто слухов и сплетен не существовало вовсе. Жизнь в доме Праховых текла своим чередом, а киевское общество забавлялось, обсуждая и пересказывая ее на разные лады. Никогда еще скандальная слава не смотрелась более естественной и более безвредной для своих носителей.

Не было тайной за семью печатями и то, что Прахов время от времени изменял жене. Услышав об этом впервые от того же всезнающего Ясинского, Врубель даже не рассердился – скорее впал в глубокое недоумение. Его разум решительно отказывался воспринимать ту мысль, что Эмилия Львовна, прекрасная обладательница Синего взгляда, разделяет участь множества обманутых жен. Однако это было чистой правдой – Адриан Викторович действовал точно так же, как сотни тысяч мужчин, чья природная страсть велика, а семейный союз привычен и долог.

Обыкновенно адюльтеры происходили тайно, и, случись подобному секрету раскрыться, любая семья воспринимала измену как катастрофу, равную светопреставлению. Особенностью четы Праховых была удивительная стойкость – их семейство каким-то непостижимым образом выдерживало светопреставления одно за другим, после них жизнь продолжалась как ни в чем не бывало. Однако каждая катастрофа, происходя в свой черед, оставалась катастрофой.

Дело в том, что Прахов, хотя и не отличался супружеской верностью, не был домашним тираном, живущим по законам домостроя. Так же и Эмилия Львовна походила на кого угодно, только не на забитую жену, во всем покорную мужу и привыкшую молча изливать горе в слезах, о которых знает только она сама да Господь Бог. Когда Прахова узнавала об очередной измене мужа, бурным сценам в особняке на углу улиц Большой Житомирской и Владимирской мог бы позавидовать любой прославленный драматург прошлого.

Все истории подобного рода продолжались и заканчивались на один и тот же лад – Эмилия Львовна покидала дом, при этом всякий раз клялась и божилась, что уходит навсегда. Несколько дней спустя не без помощи многочисленных друзей супругам удавалось достичь примирения, и мадам Прахова возвращалась домой. Правда, мир восстанавливался не сразу – еще неделю или две после возвращения сбежавшей жены Праховы почти не принимали гостей. В такие дни Эмилия волком смотрела на мужа, а тот являл собой образец заботливого и обходительного отношения к жене. Буря постепенно стихала, жизнь налаживалась и снова входила в привычное русло – до следующего адюльтера, которого Адриану Викторовичу не удавалось скрыть от ревнивой супруги.

* * *

Врубель навестил Праховых в один из таких «дней после бури». Вышло так, что целую неделю художник усиленно трудился в храме – вдвоем с Мурашко они случайно обнаружили разрозненные фрагменты изображения ангела. Обыкновенно по вопросу, как поступать с такими находками, мастера не спорили – Прахов считал за лучшее оставлять старинные фрески нетронутыми везде, где это только возможно, Мурашко соглашался – то ли разделял мнение профессора, то ли действовал в согласии с собственной природной ленцой. Обыкновенно Врубель был солидарен с обоими, однако в этот раз вышло иначе. Дело в том, что от ангела остался только овал лица да контуры крыльев по бокам. Зато огромные глаза отчего-то не поддались разрушению и смотрели так пристально и зорко, будто их написали самое большее месяц назад. Отложив основную работу, Врубель приступил к делу, и через три дня написанный сотни лет назад ангел был восстановлен. Его облик полностью соответствовал образцам древнерусских фресок, и, не будь краска совсем свежей, ни один знаток не различил бы в ней новодела. Михаил так и не признался, дописывал ли он сохранившиеся глаза, однако теперь, поймав отблеск света, они вспыхивали синевой и казались совершенно живыми.

Увлеченный работой, художник, казалось, забыл обо всем на свете, и последние события в доме Праховых прошли мимо него. И теперь, когда Врубель наведался в особняк профессора, намереваясь поделиться с Адрианом Викторовичем неожиданной удачей, он был поражен непривычной тишиной. Казалось, она начинается даже не в прихожей, а на самом крыльце. Тишина ощущалась явственно, и было в ней что-то тревожное.

Как это часто бывало, его встретил Коля – старший сын Праховых. Коля собирался учиться на художника и вскоре подружился с Врубелем. При встречах мальчик не скрывал радости – молодой живописец представлялся ему настоящим мастером, умудренным годами и опытом. У Врубеля уже возник своеобразный обычай: если его встречал на пороге именно Коля, Врубель приветствовал мальчика весьма церемонно, как если бы Коля был привратником в королевском замке, а Врубель – странствующим рыцарем. Снова и снова Коля с удовольствием включался в эту игру, а Врубель всякий раз изобретал новые цветистые реплики. Сегодня же мальчик смотрел угрюмо. Врубель удивился – он впервые видел Колю таким тихим и растерянным. Высокопарная приветственная речь оборвалась, едва успев начаться.

– Что случилось, дружище? – спросил художник. – На тебе лица нет!

– Ничего, – шмыгнул носом Коля.

– У себя ли Адриан Викторович? – поинтересовался Врубель.

– Уехал. Будет только завтра.

Художник удивился еще больше – он встречался с Праховым совсем недавно, и тот ничего не говорил о предстоящем отъезде. Следующий вопрос прозвучал сам собой:

– А Эмилия Львовна?

– Маменька у себя, – сухо ответил мальчик.

– Здорова ли?

– Вполне. Только…

– Я должен видеть ее.

Мальчик то ли молча согласился, то ли просто не успел возразить. Решительными шагами Врубель прошел в гостиную – оттуда доносились звуки фортепиано. Художник шел словно по наитию, как если бы его вела чья-то незримая, но уверенная рука. Врубель ни на минуту не сомневался, что играет Эмилия – ее манеру он мог бы различить среди игры десятка других исполнителей. Тем более теперь, когда