Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
Эмилия Львовна отличалась невысоким ростом, но все же казалась чуть выше Врубеля – быть может, за счет более плотного телосложения. В ее округлых плечах и полных руках уже не осталось юного изящества, однако это нисколько не портило Прахову. Даже седая прядь, до срока засеребрившаяся в густых черных волосах, не убавляла ее женского очарования. От Эмилии веяло жизненной силой, могучей и страстной, временами сокрушительной, но чаще – щедрой и ласковой. И глаза – то, что принято называть зеркалом души, были не зеркалом. Их бы стоило сравнить с распахнутым порталом в ту самую душу. Там, в бездонной синей глубине, роились тени такого, о чем оставалось только догадываться. Или мечтать.
Вот что чувствовал Врубель, глядя на Эмилию. Почтенная дама, мать троих детей, супруга профессора Прахова – вот что он знал о ней.
* * *
В тот раз у Праховых снова собралось общество – хозяйка устроила музыкальный вечер. Врубель любил музыку наравне с живописью и поэтому несказанно обрадовался, получив приглашение от самой Эмилии Львовны.
Домашние концерты такого рода всегда таили в себе интригу – мало кто, отправляясь туда гостем, знал наперед, насколько хороши будут песни и музыка. Врубелю не раз случалось попадать на представление, достойное театральной сцены где-нибудь в Петербурге. Бывало и обратное – от пения и игры иных исполнителей хотелось убежать на край света. Или, по крайней мере, в кабак – лечить истерзанный слух пивом и вином. Иногда талантливые и бездари сочетались в одном вечере, и тогда искусство первых искупало безобразные потуги вторых – если только слушателям хотелось заострить внимание на хорошем. Если же им хотелось побраниться, вечер не удалось бы спасти даже артистам Мариинского театра.
Впрочем, Врубель по опыту знал, что у Праховых плохой музыки не бывает. Выбором певцов и музыкантов ведала сама Эмилия Львовна. Хозяйка дома была не только прекрасно обучена музыке, но и исключительно строга к мастерству исполнителей. Не угодить ей в кругах киевской богемы считалось большой ошибкой – уж очень язвительна в речах бывала госпожа Прахова. Злые языки даже называли ее «Салтычихой». Поговаривали, что словами рассерженная Прахова не ограничивалась, что могла даже окатить неугодного водой, но о том больше судачили за глаза.
Врубелю не было дела до слухов. Ему довольно было знать, что Эмилия Львовна прекрасно образована в музыкальном плане. А значит, имеет полное право судить о достоинствах и недостатках чужой игры.
* * *
Студент, чьего имени Врубель не запомнил, взял гитару и, прежде чем начать петь, пробормотал несколько слов о своем произведении. Надо сказать, выглядел юноша весьма нескладно – сюртук болтался на нем, точно мешок, надетый на палку. Такое же впечатление производили и не по размеру широкие брюки на длинных и тонких ногах, для чего-то заправленные в кое-как почищенные сапоги, давно пережившие свои лучшие времена. Лицо студента терялось за прядями вьющихся волос, то и дело спадавшими вперед, отчего на виду оставались только торчащий нос да желтые от табака зубы. Юноша пришел за компанию с кем-то из актрис Киевской оперы и теперь, когда его спутница завершила арию и отзвучали аплодисменты, пожелал спеть романс собственного сочинения. Эмилия благосклонно кивнула гостю.
Нельзя сказать, что романс оказался дурен – скорее неинтересен. Слух любого поэта, да и просто внимательного человека, пожелав отыскать в нем слова и обороты, достойные похвалы, не нашел бы таковых. В который раз пелось что-то о рощах, прохладе и любви. Вдобавок в середине пения бедняга умудрился забыть текст и с полминуты мялся, вспоминая.
– Такой опус не грех и забыть, – нарочито громко шепнул Врубелю сосед, писатель Иероним Ясинский.
Романс завершился. Раздались несмелые хлопки – точно упало несколько книг, не слишком плотно стоявших на полке. Врубель, все время переводивший взгляд с певца на хозяйку и обратно, заметил, как ее густые черные брови сошлись на переносице, а взгляд синих глаз из холодного сделался по-настоящему ледяным. «А ведь она, пожалуй, оборвет мальчишку! – подумалось ему. – Что, если слухи о крутом нраве Эмилии не врут?» Но обеспокоиться за судьбу горе-сочинителя художник не успел. Ясинский поднялся с места.
– Дорогая Эмилия Львовна! – зычно воскликнул он.
Вмиг все, кто собрались в гостиной, обратили взгляд на него.
– Нынче мы выслушали столько романсов и арий, что хватило бы на целую драму в трех актах с прологом и эпилогом. Но вечер будет незавершенным без одного, самого главного.
– Без чего же, mon cher Jérôme? – подняла брови [6]госпожа Прахова.
– Без вашей собственной игры на фортепиано!
– Не будет ли это утомительным? – поинтересовалась Эмилия.
– Нет, что вы! Выйдет прекрасное завершение вечера! Ведь вы – ученица самого Ференца Листа.
– Просим, просим! – раздались дружные голоса.
– Хорошо. Будь по-вашему, – уступила хозяйка.
Она поднялась из кресла, прошла к фортепиано и принялась перелистывать ноты, выбирая.
– Я выручил этого балбеса, – шепнул Ясинский Врубелю. – Вот увидишь, Мишель, я нынче же вытрясу из него полуштоф за спасение!
Врубель только поморщился в ответ – в предвкушении игры самой Эмилии ни о полуштофе, ни о целом штофе думать не хотелось совершенно.
– Однако, mon cher Jérôme, это не пройдет вам даром, – сказала хозяйка. – Я тоже исполню романс, но я, как вам известно, не пою. Поэтому петь я попрошу вас.
– Увольте! – вскинул руки Ясинский. – За вокал, подобный моему, бьют! Даже в благородном обществе! Пусть кто-то другой, чей голос не испортит вашей игры!
– Может быть, вы, Мишель?
Взгляд Врубеля встретился с Синим взглядом. После этого у него и мысли не было о том, чтобы спорить. Художник сам не понял, как очутился подле фортепиано.
Надо отдать Врубелю должное, петь он любил и умел, не раз участвовал в домашних вечерах музыки едва ли не в каждом городе, где доводилось пожить хотя бы непродолжительное время. Здесь же, в Киеве, ему пелось особенно приятно – за работой ли, в доме ли Мурашко. Но одно – напевать между делом, другое – перед публикой, под аккомпанемент женщины, вызывающей восхищение… Не боязно ли? Нет, ничуть. Слишком прекрасно для того, чтобы пугать.
Эмилия тронула клавиши, зазвучало вступление. Врубель мгновенно узнал мотив романса и вздохнул с облегчением – слова оказались хорошо известными. А ведь он не спросил, что именно ему предстоит петь!
Гори, гори, моя звезда,
Звезда любви приветная!
Ты у меня одна заветная,
Другой не будет никогда.
Врубель пел с тем чувством, которое следовало бы назвать особенным. Слова лились сами собой, а он
