Михаил Врубель. Победитель демона - Дмитрий Николаевич Овсянников
Твоих лучей небесной силою
Вся жизнь моя озарена.
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда,
Умру ли я, ты над могилою
Гори, сияй, моя звезда! [7]
Романс завершился. Публика взорвалась рукоплесканиями, послышались крики «Браво!». Врубель, точно во сне, вернулся на свое место.
– Молодец! – коротко похвалил его Ясинский.
Кто-то спешил навстречу Врубелю с рукопожатиями и словами восхищения, кто-то незнакомый спрашивал, не профессиональный ли он певец, не музыкант ли, где обучался пению. Художник отвечал учтиво, хотя несколько рассеянно; его внимание было поглощено Синим взглядом. Эмилия смотрела на него не отрываясь. Врубель был готов поклясться, что глаза ее в эти минуты лучились ярче прежнего.
* * *
Ясинский и Врубель возвращались вдвоем по вечерней улице. Яблони уже отцвели, но вовсю благоухала сирень – даже в сгустившихся сумерках глаза художника различали ее белые и лиловые кисти, что перемежались темной, почти черной в тени зеленью листвы, вспыхивали яркими пятнами в свете фонарей.
Настроение у обоих было приподнятое, и, несмотря на поздний час, спать не хотели ни один, ни второй. Ясинский широко шагал, размахивая руками, и даже весело насвистывал – писатель был настроен всласть поболтать, выпить и закусить. Врубель испытывал настоящую бурю чувств из числа тех, когда восхищения и радости в человеке образуется больше, чем способна вместить его душа. Знакомое, но не слишком частое ощущение. И оттого еще более прекрасное, тем паче что приходит оно всегда неожиданно. Ощутив такое, хочется петь во весь голос, а если идти – то непременно пританцовывая на ходу. Художник не переживал подобного уже несколько лет и теперь наслаждался каждым мгновением. Быть может, он прочувствовал бы все в одиночестве, изливая радость в рисовании, пении и распитии вина, но буря рвалась наружу. Рядом был Ясинский, и сейчас Врубель был рад его обществу.
По пути приятели заглянули в ресторацию «Крым» в паре кварталов от дома Праховых.
– Студентишки-то и след простыл, – с веселым притворством сокрушался Ясинский. – Только мы его и видели! Эх, Мишель, пропал мой полуштоф! Ну да ничего, это дело поправимое. Я выручил его, а ты – меня, стало быть, я угощаю!
Посетителей в зале ресторации оказалось не слишком много, и шум, обычный для мест такого рода, не мешал беседе.
– Нынче тихо, без цыган, – заметил Ясинский. – Оно и к лучшему. После твоего-то пения.
– На сегодня довольно музыки, – согласился художник. – Я бы хотел побеседовать с тобой, Жером.
За бутылкой мадеры, отменной ветчиной и ржаными гренками состоялся следующий разговор.
– Скажи мне, Жером, – спросил Врубель. – Эмилия Львовна в самом деле ученица Ференца Листа?
– Святая правда! – тряхнул гривой Ясинский. – И училась у него, и даже участвовала в его концертах! Ведь она – выпускница консерватории по классу фортепиано. Разве я стал бы врать ей в глаза? Мадам Прахова, знаешь ли, особа характерная, лести она не потерпит. Уж лучше бы я согласился петь, честное слово! Ты хотел спросить только об этом?
Врубель молча посмотрел на собеседника. Он знал Ясинского не слишком давно и удивлялся обаянию этого человека. Казалось бы, у него и Врубеля разные взгляды на искусство. Ясинский в своих произведениях явно тяготел к народничеству в самой неприглядной, по мнению Врубеля, форме. Но то – в книгах. Книг Ясинского Врубель не читал, и в этом не было ничего удивительного – за работой в храме было не до чтения чего-либо, кроме книг и статей по искусству Византии. Зато он имел возможность разговаривать с Ясинским и слушать его речи – тот, по примеру большей части киевлян, был говорлив сверх всякой меры и вдобавок обладал гулким, похожим на бычий рев, голосом. К тому же прекрасно образован и весьма начитан. Внешне Ясинский смотрел полной противоположностью невысокого, изящного Врубеля – рослый широкоплечий брюнет с густой гривой волос, с длинной окладистой бородой, окаймлявшей широкое скуластое лицо. Колючие, пристально смотрящие глаза под сдвинутыми черными бровями наделяли лицо Ясинского особенной, дерзкой красотой. Именно такими представлялись Врубелю благородные разбойники или мятежные шотландцы из приключенческих романов. Оставалось только надеть на Ясинского синий берет с пером, клетчатый килт и вооружить его шотландским палашом, а лучше – двуручным мечом-клеймором. Врубель уже дал себе слово, что при первой возможности напишет портрет этого яркого человека. Быть может, напишет именно так – в образе Роб Роя.
– Да, Ференц Лист – учитель госпожи Праховой. А знаешь ли ты ее папеньку?
– Не имею чести.
Врубель уже привык к болтливости киевлян. Даже вина не требовалось, чтобы развязать им язык, сейчас же на столе стояла мадера, и весьма недурная. Судя по тому, как скоро убывало содержимое бутылки, ею одной вечер бы не завершился.
– Знаю лишь, что звали его Львом. И догадываюсь, что не Толстым!
– Догадываешься верно! А знаешь неверно, дорогой Мишель! Рождена-то Эмилия Львовна вне брака. И папенькой ее был не кто иной, как Дмитрий Алексеевич Милютин!
Врубель поставил фужер на стол, забыв донести до рта, да так и остался сидеть, уставившись на собеседника. Еще в детские годы он не раз слышал фамилию военного министра, человека смелых и прогрессивных взглядов, основного деятеля реформы, преобразовавшей армию императора Александра II. В семье Врубелей о Милютине отзывались исключительно как о благодетеле – именно благодаря его нововведениям Врубель-старший, обыкновенный строевой офицер, смог получить юридическое образование и сделать карьеру военного судьи.
– Не может быть! – выдохнул наконец художник.
– Может, Мишель, может! – широко улыбнулся Ясинский. – Что в том невероятного? Все же Милютин – наш современник, не Цезарь и не Ганнибал! И у покойного государя были внебрачные дети, отчего бы им не быть у военного министра? Или ты думаешь, откуда такое влияние в области искусств у дражайшего Адриана Викторовича? Ведь он вхож в высшие круги! Да не смотри на меня, как на сумасшедшего, об истинном происхождении Эмилии Львовны знает весь город! Это мне впору удивляться твоему неведению, Мишель!
– Жером, – строго сказал Врубель. – Будь другом, напомни, о чем я спросил тебя?
– Об ученичестве мадам Праховой у Ференца Листа?
– Совершенно верно. Ты ответил мне, я весьма признателен. Но я не интересуюсь городскими сплетнями, Жером! И буду еще более признателен, если ты не станешь пересказывать их мне!
Врубель сидел, выпрямив спину, и чеканил слова так, как будто командовал орудийным расчетом где-нибудь на учениях. Его
