Плавание по Миссури - Джеймс Уиллард Шульц
– Итак, ты отказываешь мне; знай же, что ты всё равно станешь моей женой или умрешь.
Всего через несколько дней после этого молодой черноногий вернулся, гоня перед собой, как и обещал, табун прекрасных лошадей, рыжих и белых, жёлтых и белых, чёрных и белых; всё это были пегие лошади. И его родственники взяли лошадей и привязали их около вигвама отца Ах-ве-кас и передали ему послание молодого человека.
– Что ты теперь скажешь? – спросил старик свою дочь. – Что ты скажешь об этом новом поклоннике?
Сгорая от стыда, низко склонив голову, она сжала его морщинистую руку и прошептала:
– Можешь оставить лошадей себе.
Итак, они поженились. Когда Черный Бизон услышал эту новость, он проклял их и своих немилосердных богов и поклялся отомстить. День или два спустя Ах-ве-кас пошла к реке за водой, и когда она наклонилась к берегу, Черный Бизон бросился на неё, повалил на землю и занес нож, чтобы вонзить ей в бок. Но как раз в тот момент, когда он наносил удар, нож выпал из его руки, и он со стоном, дрожа, упал на её бесчувственное тело; в спину ему вонзилась стрела. И так он умер.
Девушка, очнувшись от обморока, долго и громко кричала, и люди прибежали ей на помощь. Они оттащили мертвого мужчину и, заметив стрелу, торчащую у него из спины, вытащили ее. Никто раньше не видел ничего подобного; отполированное древко было черным и тяжелым, наконечник был длинный и широкий и сделан из какого-то белого вещества, не из кости и не из камня, но больше всего походил на кость; перья, жёсткие и хорошо привязанные, принадлежали какой-то неизвестной птице и переливались всеми цветами радуги. Воины долго и с любопытством смотрели на неё, пока она переходила из рук в руки, а затем решили поискать того, кому она принадлежала и кто застрелил его. Но Мик-сик-ум, мудрейший из знахарей, остановил их.
– Не ищите, – воскликнул он, – это будет бесполезно; обладатель этой стрелы невидим для глаз смертных. Этот человек лежит мертвый, жертва собственного дурного сердца и страсти. Это суд богов. Пусть его женщины немедленно похоронят его и уберут с глаз долой.
– И так, – заключила Сах-не-то, – этот ручей получил своё название.
– А стрела? – спросил я. – Откуда она взялась? Кто её выпустил?
– Какой же ты глупый, – ответила она. – За её доброту и добродетельность Солнце благоволило к Ах-ве-кас. В трудную минуту оно помогло ей. Оно, конечно же, выпустило эту стрелу. Мик-сик-ум, знахарь, понял это, как только увидел, ибо был сведущ в тайнах своего ремесла.
– Ну, как бы то ни было, Са-не-то, – сказал я, – это хорошая история, и мы расскажем её, не подвергая сомнению её правдивость. Подложи в печь еще одну ветку, потому что ночью будет прохладно.
Я выпустил дым и, помолчав немного, продолжил:
– Но, скажи, Са-не-то, тебе не кажется, что это молодой черноногий мог выпустить ту стрелу? Она была сделана из странного материала, но, возможно, он получил её от какого-нибудь далекого северного племени, о котором пиеганы никогда не слышали.
– Нет
– Почему?
– Потому что.
Мне больше нечего было сказать, и я молча курил. Когда женщина говорит «потому что», мужчине возразить нечего.
Как-то так получилось, что на следующее утро мы немного опоздали с погрузкой и продолжением нашего путешествия. Однако я не пожалел об этом, так как хотел осмотреть место в миле или двух дальше по течению реки, где Льюис и Кларк нашли останки ста двадцати шести бизоньих голов, которых индейцы заманили на крутой обрыв[2]. Из-за этой находки они назвали ручей Стрелы рекой Бойни. Но название не прижилось; путешественники, которые последовали за ними, Джозеф Кипп и другие, узнав индейское название реки, продолжали называть ее так, как называли они – ручей Стрелы или река Стрелы.
Нам не составило труда найти место «бойни». Длинный ровный, но узкий горный хребет тянется на юг от края долины до кромки воды, где резко завершается обрывом высотой более ста футов. Во времена Льюиса и Кларка между ним и рекой был довольно большой участок берега, но год от года русло смещалось все дальше и дальше к северу, и течение смыло не только берег, но и часть утеса. Высадившись прямо под обрывом, я вскарабкался на его вершину, ожидая увидеть ряды каменных нагромождений, которые обычно обозначают одно из таких мест, «бизоньи загоны», как называли их старые путешественники. Там ничего такого не было; если бы у меня было время вернуться к тому месту, где гребень заканчивался, я бы, выйдя на край долины, возможно, обнаружил бы их, расположившихся на равнине в форме буквы V. Однако мое восхождение не прошло даром, поскольку на обратном пути к лодке я нашел обсидиановый наконечник стрелы. Он был очень маленький и тонкий и в точности походил на те, что находят в старом «загоне для бизонов» на реке Двух Талисманов, у подножия Скалистых гор.
От ручья Стрелы река течет почти строго на восток на протяжении пяти миль. С южной стороны от берега круто поднимаются холмы, а с северной – три небольшие поросшие полынью поляны. По обеим сторонам оврагов растут редкие сосны. Посмотрев на восток, мы увидели вдалеке обрывы реки Джудит, тёмные от густых зарослей сосен и елей.
В назначенное время, повернув за излучину на север, мы увидели широкий проход в северной части долины, равнину длиной в четыре или пять миль, через которую в реку впадает ручей Шалфейный. Здесь мы оказались на пороге Утопленника. Это зловещее название, но на самом деле это самые безопасные пороги на реке. Русло здесь очень узкое, с обеих сторон его окружают холмы, а вода течет стремительно, хотя глубина там большая. Оба берега усеяны огромными валунами, и, судя по обилию бурунов и водоворотов, на дне их тоже должно быть много.
Мы преодолевали длинные волны слишком быстро, чтобы приходилось работать гребцу, который был рад немного отдохнуть, но надо признаться, что тот, кто был на руле, вздохнул с облегчением, когда мы наконец скользнули в спокойную воду. В миле от порогов мы миновали справа голый гребень, и перед нами открылись широкие, вытянутые берега реки Джудит, напротив берегов Шалфейного ручья. Мне сказали, что в той долине есть какая-то могила, и отметить её,
