Коммодор - Патрик О'Брайан

ГЛАВА V

"Почему я так нервничаю?", спрашивал себя Стивен, направляясь верхом в Портсмут, "Мой разум пребывает в глупом смятении, мысли прыгают и путаются. Почему, ну почему я забыл свой кисет с листьями?" Это была прекрасная возможность продемонстрировать их способности, намного превосходящие способности мака, который приносил не более чем глупое оцепенение. "Хотя иногда хочется впасть как раз в такое глупое оцепенение", подумал он, вспомнив, что в Питерсфилде была аптекарская лавка, где он до этого покупал настойку опия.

– Отойди от меня, Сатана[63], – воскликнул он, отгоняя эту мысль.

На юго-западе собирались тучи; был уже поздний вечер, и ночь должна была наступить раньше обычного, почти наверняка принеся с собой дождь. Он давно уже выбрался с проселочных дорог и теперь направлялся к главному шоссе из Лондона в Портсмут, на которое собирался выехать рядом с Питерсфилдом: широкая и ровная дорога значительно ускорит его путешествие, и заблудиться там было бы сложно, а, как сказал сэр Джозеф со своей слабой улыбкой, на самом деле нельзя было терять ни минуты.

Поскольку настроение так легко передается не только от человека к человеку, но и от человека к собаке, кошке, лошади и наоборот, какая-то часть его теперешнего душевного состояния была связана с состоянием Лаллы, хотя ее необычное и нервозное беспокойство было вызвано довольно приземленной причиной. Время года, ее природный темперамент и множество других факторов внушили ей мысль о том, что сейчас было бы восхитительно познакомиться с прекрасным породистым жеребцом. Она подпрыгивала, иногда пританцовывая боком, иногда вскидывая голову; ее настроение было очевидно для других представителей ее вида, и бедные удрученные мерины закатывали глаза, в то время как единственный жеребец, мимо которого они проезжали, бешено носился по своему загону и ржал, а наглый осел издал громкий плачущий крик, который преследовал их за пределами возделанной земли до края бесплодной пустоши, где широкая боковая аллея соединялась с их нынешней дорогой, и они вместе бежали дальше, чтобы выйти на шоссе у виселицы. Довольная своим успехом, Лалла заржала, выгнула шею и так взбрыкнула, что Стивен воскликнул:

– Отставить, эй, оставить. Крепи. Как тебе не стыдно, Лалла! – и резко натянул поводья, чтобы остановить ее у подножия виселицы, которая всегда представляет интерес для анатома, даже такого уставшего, как Мэтьюрин.

Это зловещее место на перекрестке дорог, с зарослями кустарника по обе стороны, идеально подходящее для засады, было выбрано для демонстрации ужасных примеров; но они, похоже, не оказывали особого устрашающего эффекта, поскольку их приходилось обновлять с такой регулярностью, что две пары воронов из Селборн-Хэнгер[64] прилетали по крайней мере два раза в неделю за свежим мясом. К этому времени стало слишком темно, чтобы Стивен мог что-либо хорошо разглядеть, но краем глаза он уловил какое-то движение в зарослях дрока. Это мог быть и козел, – их здесь было немало, – но он пожалел о длинном, точно бьющем многозарядном пистолете, подарке одного агента французской разведки, который он обычно брал с собой, когда путешествовал ночью.

Он направил Лаллу вперед, но едва она миновала то место, где сходились две дороги, как позади них раздался топот копыт. Когда Стивен ездил верхом на Лалле, у него не было ни шпор, ни хлыста, и теперь он стал подгонять ее коленями, пятками и всей силой убеждения, на какую был способен, но она не обращала на это ни малейшего внимания, едва переходя на рысцу. Стук копыт раздавался все ближе и ближе, звуча с обеих сторон: стадо глупых неоседланных меринов, жеребят и фермерских лошадей с пастбища, о чем Лалла, очевидно, знала с самого начала.

– И все же, – сказал Стивен, когда за ними закрылись ворота на шоссе, и они двинулись по портсмутской дороге. – в Питерсфилде есть оружейник, и я, пожалуй, куплю пару маленьких карманных пистолетов.

Они перекусили в "Королевском дубе", где Стивен обнаружил, что забыл не только оружие, подаренное Дюамелем, но и свои деньги, и только благодаря случайно обнаруженной в боковом кармане монете в семь шиллингов он был избавлен от неловкой и, возможно, крайне неприятной ситуации. "Рассказ Джозефа сыграл свою мрачную роль", размышлял он, "несомненно: я редко бываю так рассеян".

Продолжая ехать под непрекращающимся дождем, он в мыслях вернулся к Дюамелю – агенту, который подвергся несправедливому обращению и, подозревая, что возможно, скоро будет принесен в жертву своим же правительством, стал перебежчиком, предоставив Стивену доказательства предательства Рэя и Ледворда. От Дюамеля, который ему очень нравился, он перешел к другим агентам, остановившись на человеке по имени Макэнон, нормандце из Вовиля[65], занимавшем видное положение в обществе, который частенько наведывался в Олдерни[66], чтобы повидаться с неофициальной женой, и который, как и другие, оказавшиеся в таком же уязвимом положении, был завербован противником, тем более что он испытывал к Бонапарту сильную личную ненависть, как к вульгарному итальянскому выскочке и как к человеку, отвергшему его план усовершенствования системы телеграфных сигналов. Макэнон, занимавший высокий пост в департаменте связи, передал им несколько очень точных долгосрочных прогнозов, и именно его информация стояла за секретными приказами, которые Джек Обри должен был открыть после достижения условленных широты и долготы, – приказами, в которых говорилось, что французская эскадра примерно такой же численности, но в сопровождении транспортов, должна была собраться в Лорьяне в определенный день и, после трех отдельных отвлекающих маневров, отплыть как можно ближе к указанному полнолунию. Намерение французского командующего состояло в том, чтобы взять курс на запад, как будто направляясь в Вест-Индию, ввести в заблуждение любых возможных наблюдателей, а затем направиться к юго-западному побережью Ирландии, чтобы там высадить свои войска на берегу реки Кенмэр или в заливе Бантри, в зависимости от времени, погоды и действий судов Королевского военно-морского флота.

Макэнон был очень ценным источником, хотя, как сказал Блейн, теперь их влияние на него ослабло, поскольку его неофициальная жена стала днем накручивать волосы на бигуди и разговаривать писклявым голосом. Но даже в этом случае было вполне вероятно, что его отвращение к имперскому режиму, удовольствие от опасной игры и дружба с человеком, который держал с ним связь, обеспечат его активное участие. Однако трудно было что-либо сказать наверняка. На другой стороне тоже были очень умные люди, прекрасно умевшие рапространять дезинформацию; он вспомнил Абеля, их преданного и совершенно бескорыстного союзника в Париже, чье руководство случайно позволило ему ознакомиться с планом адмирала Дюклерка по нападению на балтийский конвой, и