Бриллианты в мраморе - Анна Милова
— Если ты признаёшься в этом мне, Костя, то значит, мой каблук тебе больше не мил. Чем же это? — обиженно сдвинув густые, тёмные бровки, спросила его она.
Будучи на семнадцать лет моложе, она словно лечила его в своих объятьях, наполняя его своей молодостью так, что с момента их встречи ни в каких лекарствах он более не нуждался.
— Ты думаешь, это я отдаюсь тебе? Нет, это ты отдаёшься мне, — шептала ему Аннушка в минуты близости. — Забудь обо всём, со мной ты можешь быть любым и быть собой.
Ни одна женщина до неё не говорила ему подобных слов, даже кроткая внешне покойная мать. Все и всегда только требовали от него. И после такого первого жаркого приёма Костя и не думал менять Анну на другую пассию, хотя уж давно наступал ей «на пятки» свежий, быстро растущий балетный «полк».
Косте давно уже сделалась скучной его «законная» Санни, и как-то быстро он начал сожалеть о том, что женился так рано. Другого выбора у него и не было — жениться на барышне пусть даже самого богатого и знатного рода России он всё равно не мог, его супругой могла стать лишь равная ему по положению иностранная принцесса. Как часто жалели они с братом Сашей — царём-освободителем Александром II — сколько же бессмысленных трагедий и несчастных браков принёс большой романовской семье этот жёсткий указ Петра I.
И как удивительно скоро начала казаться ему «постной» внешность его жены, так же как и внешность царицы Марии Александровны — супруги Саши. Получилось так, что красота Санни с годами для Кости только блекла, тогда как прелесть Аннушки наоборот с годами расцветала всё больше и больше, хотя и она тоже совсем не молодела. Объяснить почему же так происходит он не мог и самому себе. Но, впрочем, верность супруге он перестал хранить ещё задолго до Анны — ему казалось, что с рождением шестерых детей Санни безвозвратно растворилась в домашних заботах. А, может быть, раздражаясь на неё, он старался оправдать своё отсутствие любви к ней…
Нынче у них с Анной случился прохладный день. И прохладным он был больше для неё. Вот уже в течении девяти лет Анна является его невенчанной, тайной женой. Хотя почему же тайной, когда об этом знают все? Не знает об их связи, наверное, только старая Костина жена (матери и жёны обо всём узнают по традиции последними), но Аннушке никогда и не было её жаль. Да и за что ей было жалеть эту Санни? Дочь наследного герцога, она выросла, не зная нужды, легко очаровав русского великого князя, а вот Анне с рождения пришлось нести клеймо незаконнорождённой. Мать её, тоже актриса всегда была занята театром больше, чем своими детьми, и девочка росла в балетном пансионе, терпя унижения и суровые порядки так же, как и кровавые мозоли на ногах от тяжёлых балетных па.
— А, впрочем, если ты о чём-либо сожалеешь, то давай расстанемся прямо сейчас.
— С чего это вдруг? — зевнув, и лениво потянувшись на изящном диванчике в её будуаре, спросил Костя.
Неужели и его милая Аннушка хочет поселить в нём чувство вины за самоё себя? Есть ли на божьем свете место, где его не будут ни в чём обвинять?
— С того, мой дорогой, что твой брак лишь формальность, но при этом ты совсем не торопишься развестись с женой и заключить со мной хотя бы морганатический союз.
Тяжело вздохнув, он покачал головой, цокнул языком, и закатил свои большие глаза к потолку, что всегда означало — «Опять ты за своё? Как я устал!»
— И это, наконец, вывело бы наших детей из низкого положения бастардов, а меня из жалкого статуса многолетней любовницы. Ты должен настоять на разводе.
Всё ещё не отвечая ей, Костя вновь тяжело вздохнул. Каждый раз эти вздохи означали его молчаливый бунт.
Тогда Анна решительно встала с кресла, стоящего напротив изящного туалетного столика, и подошла к нему, на ходу распахнув свой лёгкий кружевной пеньюар, и так же молча взяв его руку, приложила её к своему круглому животу. Он тут же вздрогнул, напрягся и ощутил под своей рукой упругое и резкое биение — никаких сомнений не было — так стучало сердце их пятого ребёнка.
* * *
Глава III
Несмотря на жарко натопленный камин в спальне, она никогда не ощущала здесь тепло и покой, но, к её счастью, в своём печальном дворце она жила только зимние месяцы, уезжая на лето в Стрельну. Днём здесь слышались звуки улицы, а по вечерам, когда прямо в окна её спальни светил, похожий на огромную луну, фонарь, она готова была выть от боли, как волчица.
При этом Санни вовсе не было скучно одной. Женских «бессмысленных» занятий вроде рукоделия она не любила, увлекаясь по-прежнему только музыкой — игрой на любимом рояле. И только на рояле — пианино она считала просто «музыкальным ящиком» и потому её белый рояль всегда был рядом, она брала его с собой во все свои поездки.
Зеркало в её спальне было только одно — на туалетном столике в её будуаре — она избегала видеть своё отражение — с годами лицо её «поплыло» вниз и как-то поблёкло, сияющие прежде глаза будто потухли и «подзаросли» кожей век, на рыжих кудрях появилась белая «пыль».
В комнатах не было и её фотокарточек и портретов — только родителей, Кости и детей. Своему усталому лицу она предпочла родной лик Богородицы — бесценный её образ висел, подсвеченный лампадкой прямо над кроватью, и Санни больше всего любила молиться перед сном, в темноте, лёжа одна в постели, как в гнезде, и всегда своими словами — с Богородицей она говорила, как со своей земной матерью, молила прощения за грехи, просила помощи во всех болезнях и родах, просила совета, и всегда ощущала — матерь Божья слышит её, и Санни даже слышала внутри себя её тихий голос. И тогда она ощущала внутри себя тепло и блаженство.
И всё же изредка она устраивала приёмы — светский этикет не позволил бы жить затворницей. Но из всех бесконечных гостей Мраморного дворца по-настоящему поразил её лишь один человек.
Фёдора Достоевского к ним в дом пригласил Костя-младший. Сын с детства обожал читать, и даже сам сочинял стихи — почти каждое утро сын бежал к маменьке и принимался с выражением читать
