Срок годности - Коллектив авторов

Он любил кожу, особенно когда она была очень хрустящей. У него во рту таял и капал с подбородка растопленный жир. С каждым укусом он испытывал восторг и удовольствие, рассматривая сочную, нежную мякоть белого цвета у себя в руках.

В двенадцать у меня начались месячные. Папа испугался, но потом решил заснять мой первый тампон на видео. Я много раз читала инструкцию, чтобы подготовиться. Он заранее заставил меня принять душ, как будто какое-то количество воды в мире могло отмыть меня. Он направил объектив на картонный аппликатор. В кадре я вставляю себе в отверстие длинную трубочку. Мой указательный палец проталкивает ее глубоко и до конца.

Я часто крала его чаевые: доллар тут и там. На «Кингс-Хайвей» была хорошая кошерная пиццерия, где можно было купить кусок за 99 центов. В Америке все хорошее стоило 99 центов. Когда он уходил на работу, я выбегала, покупала два куска и бежала обратно домой, чтобы проглотить перед телевизором.

У папы было отменное чувство юмора. Он был мастером матерщины. Он смаковал каждую букву, каждое слово, каждый звук и их сочетание. У него всегда была масса анекдотов и неправдоподобные истории, разукрашенные сувенирами его приключений: открытками, фотографиями, рисунками, пластинками, пустыми бутылками и фантиками от импортных конфет. Его «телки», «бабы», «девки», «курвы», «биксы», «сучки» и даже «шмоньки» украшали нам всю нашу жизнь.

Однажды под матрасом он нашел письмо, которое я написала маме. Он разозлился. Очень сильно разозлился. В ту же ночь он выпил бутылку «Манишевица». И плакал. Спрашивал меня, почему я пишу о нем такие вещи. И сказал мне, что любит меня, очень сильно. Где-то через час, когда меня потянуло уже в сон, он разбудил меня и объявил, что если я хочу увидеть свою мать, то забуду про письмо. Затем он сунул пустую бутылку «Манишевица» между щек моей задницы и прошептал:

– Я люблю тебя, я люблю тебя… так сильно.

Ураган стих, но я не спала. В ту ночь я молилась, чтобы земля проглотила меня целиком. Чтобы черви съели меня заживо, чтобы мои кости превратились в камень, зарытый глубоко-глубоко, где никто никогда не сможет добраться до меня и прикоснуться.

2

ПОСЛЕДНИЙ РАЗ

Когда я родилась, у мамы образовался мастит. Ее груди так разбухали, что ей было больно дышать. Как будто кто-то положил тонну кирпичей прямо ей на грудь. Мой отец выжимал молоко обеими руками, словно доил корову. В роддоме говорили, что если молоко не сцеживать, то оно застоится еще больше и инфекция распространится по всему телу. Отец тянул мать за вымя, как будто якорь за канат. Через несколько дней она не могла меня даже видеть, и меня отвезли к ее подруге, тете Инне, у которой было здоровое молоко. Мне понравилось. Сегодня мама не любит это вспоминать.

Говорят, что еда нужна для выживания… что это наше топливо, наша энергия. Но вскоре моя нужда превратилась в ненасытную жажду, в голод, который невозможно утолить. Если у меня не было причины выходить из дома, я ела все подряд: соленое, сладкое, горькое, кислое. Вкус не волновал меня так, как объем. После обжираловки я выкладывала все огрызки и упаковки на кухонный стол, писала список и шла в магазин. Все съеденное было возмещено до возвращения папы с работы. Все заработанные мною деньги всегда уходили на жратву. Клетки моего тела поедали синтетические клетки обработанных продуктов. В пещере, слепленной из выработанного жира, я скрывалась от одиночества и страха.

Мама наконец приехала, когда мне исполнилось четырнадцать лет. Она каким-то образом знала, что мне больше не мать, и учуяла, как любое другое животное, что в этом стаде для нее нет места. Как любое дикое животное, я хотела растерзать ее, если она приближалась слишком близко ко мне и к моей боли.

Когда я рассказала ей, какими были последние три года моей жизни, она задала только один вопрос: «Ты любишь его?» Ей было тридцать четыре года, она была моложе меня сегодня. Мы шли под навесной линией метро F на Макдоналдс-авеню, и я разрешила ее словам ускользнуть, когда на рельсах громко пронеслись тяжелые колеса.

Когда ты живешь в аду, но у тебя есть еще небольшая надежда, которая охлаждает твою горящую кожу, есть место для какого-то продолжения. Когда моя мать смотрела на меня, я не видела никакого будущего. Она часто старалась не смотреть в мою сторону.

Когда я видела своего отца в последний раз, мне было пятнадцать лет. Через две недели после нашего побега в Лос-Анджелес, организованного маминой подругой.

В Лос-Анджелесе мало кто пользуется автобусом, кроме эмигрантов, пьянчуг, наркоманов и бездомных. Я добиралась домой на автобусе по бульвару Санта-Моника. Дорога домой была с пересадкой. Переходя через перекресток, я увидела обрушенное лицо своего отца с синяками под глазами. Он узнал, где мы.

Мое тело, не я, упало в рядом растущие кусты. Прочные ветки обняли меня, и лишь осталось закрыть глаза и представить, что я невидимка.

Папа не заметил меня. Меня никто не заметил. Сидя в клумбе, полной окурков и плевков, я схватилась за колени, не решаясь сдвинуться с места. Не представляю, сколько времени я там просидела, но ноги так свело, что было сложно подняться. Почва под юбкой оказалась влажной, и я поняла, что я обоссалась. В автобусе по пути домой на меня никто не смотрел и никто не нюхал.

3

«НЕ ДВИГАЙСЯ»

Многие бы согласились с тем, что я так и осталась той обоссанной, напуганной девчонкой. Я начала преодолевать этот страх, когда решила стать матерью; взяв ответственность за жизнь, какой бы она ни была.

Когда мне подтвердили беременность на сроке девять недель, мне сразу выдали список запрещенного. Нельзя было есть устрицы, колбасу, суши, сыр. Ну и пить кофе и вино. Я ела, и пила, и долго готовилась к родам. Чтобы быть в «полном сознании» и без наркоты, я брала курсы медитации, самогипноза и специальные уроки дыхания.

Сидя дома в старом, рваном кожаном кресле, я вдруг почувствовала, как будто лопнул шарик с водой под задницей и все потекло на пол.

«Это точно не выведешь», – подумала я, пялясь на пятно между ног.

Я быстро в душ. Стою и жду, пока все выльется. Потом набрала полную ванну воды и посидела в ней. Позвонила Уилли, моему акушеру. Он велел ждать. Думала лечь. Полежала. Волна боли нахлынула сначала как прилив, а потом как цунами. Особенно ударило в спину. Ужасное давление прямо рядом с копчиком. Стоило прильнуть плотно спиной к стенке, у меня