Олег Айрапетов - Участие Российской империи в Первой мировой войне (1914–1917). 1917 год. Распад

Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 128

Между тем они становились все более своевременными. Особенно беспокоили большевиков оборонческие настроения на Черноморском флоте. Они посылали в Севастополь своих представителей, активно натравливавших матросов и солдат на офицеров3. Базой для таких агитаторов стал Кронштадт: местный комитет РСДРП (б) предоставил в распоряжение своего ЦК 200 агитаторов-матросов (все еще как бы находившихся на службе во время войны)4. «С самого начала, – вспоминал Раскольников, – у нас Совет был – все, а комиссар временного правительства – ничто»5. Еще в самом начале революции в Кронштадте было арестовано свыше 500 человек, из которых 230 были офицерами. Далеко не все они были освобождены, в тюрьмах города еще в начале июня находилось около 70 человек, матросы отказывались отпускать их даже для перевода в тюрьмы Петрограда и требовали приезда представителей правительства и Исполкома Петросовета6.

Попытки приехавшего туда с целью восстановления законности министра юстиции П. Н. Переверзева добиться передачи офицеров были сорваны представителем большевиков С. Г Рошалем. С большим трудом через несколько дней удалось перевезти в столицу 20 арестованных, которые потом были постепенно освобождены7. Для этого потребовалось организовать визит в Кронштадт делегации Петросовета: приехали в основном меньшевики во главе со Скобелевым и Церетели8, которые с переменным успехом вели дискуссию с большевиками на огромном митинге. Первая русская военно-морская база превратилась в территорию, которую не контролировала власть. 13 (26) мая здесь было установлено единовластие совета рабочих и солдатских депутатов9. Из Кронштадта исходила опасность для дисциплины и боеспособности любого русского корабля.

В ответ на действия большевиков командование Черноморского флота предпринимало попытки перейти к активной обороне. Вернувшись из поездки (командующий посетил Петроград, где встретился с членами Временного правительства, и Псков, где было проведено совещание под руководством Алексеева), Колчак собрал представителей флота и армии. На собрании он заявил о том, что Балтийский флот перестал существовать как сила, «так как во главе его стоит ген. Максимов (Колчак даже не стал называть его адмиралом. – А. О.), который никогда не был командующим флотом и был в полном распоряжении матросов»10. Собравшиеся поддержали своего командующего и приняли решение направить в Кронштадт делегацию самых уважаемых людей флота, лучших агитаторов и т. п. Таковых набралось около 300 человек. Делегация покинула Севастополь, существенно ослабив на время позиции сторонников продолжения войны11. Это была уже не первая делегация такого рода: 29 апреля (12 мая) Севастополь и флот уже собирали делегацию на фронт, 26 офицеров и 171 матрос и солдат отправились на фронт агитировать за наступление12.

Как раз в этот момент в городе подняли голову ее противники. «Исполнительному комитету, – отмечал Колчак, – не нравились выставленные мною лозунги: “война до полной победы, до полного завоевания проливов и вооруженного контроля над ними”». Вслед за этим на миноносце «Жаркий» команда отказалась выполнять приказ о выходе в море. Свое нежелание идти на боевое задание матросы мотивировали недоверием к слишком строгому и требовательному командиру13. Исполком совета уговорил команду согласиться выйти в море, но время было уже потеряно: операция сорвалась. Колчак в ответ потребовал немедленного проведения следствия14.

Обстановка накалилась, и в этот момент в городе появилась небольшая делегация Балтийского флота, состоявшая из большевиков15. Всего 5 человек сумели быстро понять, что происходит, и добиться желаемой цели: 4 (17) июня на кораблях и в гарнизоне начались волнения16. Солдаты и матросы, все, в большем числе, стали выходить из-под подчинения командирам, превращаясь в бесконтрольную и опасную силу17. Особенно буйной оказалась Черноморская дивизия – новое соединение, составленное преимущественно из солдат старших возрастов. Слабо кадрированное и многочисленное, оно почти мгновенно разложилось, превратившись в рассадник вольницы. На митинге 4 (17) июня собравшиеся призвали арестовать сторонников старого режима. Начались аресты и обыски, сопровождаемые насилием над семьями офицеров.

Было арестовано всего 4 офицера, но дело было не в числе жертв революционной бдительности. На следующий день митингующие потребовали уже разоружения всех офицеров армии и флота и ареста Колчака и его начальника штаба18. Судовые комитеты под влиянием агитаторов поддержали эти требования, обстановка полностью вышла из-под контроля19. Адмирал Колчак покинул должность командующего. «Оружия своего я не отдал, – рассказал он в интервью 10 (23) июня, – указав, что золотую саблю я получил за отличие в делах против японцев, и во время капитуляции Артура японцы ее у меня не отобрали. Я поломал саблю, выбросив ее за борт»20. Торжествующие победители заявили о том, что ждут приезда Керенского и Церетели21.

6 (19) июня Временное правительство было проинформировано о случившемся телеграммой начальника штаба флота. На следующий день оно в категорической форме потребовало немедленного подчинения флота властям, Колчаку и капитану 1-го ранга М. И. Смирнову, «допустившим явный бунт», и требовало от них немедленно выехать в Петроград для личного доклада. Временным командующим флотом был назначен капитан-адмирал В. К. Лукин, получивший право назначить начальника штаба по своему усмотрению. Он должен был в 24 часа восстановить порядок во флоте и городе, прекратить самочинные аресты и обыски, обеспечить возвращение оружия офицерам22. После обсуждения матросы выполнили требования правительства.

Постоянно революционизировавшийся флот все меньше становился препятствием для противника. 12 (25) июня 1917 г. произошло из ряда вон выходящее событие: «Бреслау», не появлявшийся до того в Черном море около 11 месяцев, бомбардировал радиостанцию и маяк на острове Фидониси23. Крейсер подбил одно орудие, высадил десант, который захватил 11 пленных и пулемет24. После этого корабль ушел в Босфор, как отмечало официальное сообщение Ставки от 13 (26) июня, «преследуемый нашими судами»25. Ранее германо-турецкие корабли при обстреле не осмеливались подолгу задерживаться у русских берегов.

К 14 (27) июня внешне обстановка в Севастополе нормализовалась. Судовые комитеты вынесли 75 резолюций за Колчака и против его ареста, и всего 4 – против Колчака и за его арест26. Впрочем, это уже не имело значения: командующий открыто заявил, что не желает возвращаться на флот27. После того началась агония: «Руководство флотом фактически прекратилось. Каждый корабль делал, что хотел. Главным образом митинговали и поносили офицеров»28.

Керенскому еще доверяли и в этот период часто много и шумно аплодировали. Это делали все или почти все, и, уж во всяком случае, весьма многие демонстрировали готовность слушать. Он серьезно относился к этим приветствиям. Среди тех, кто поддерживал веру министра в себя, был и Брусилов. По иронии судьбы, именно 7 (20) июня он заявил в интервью: «Армия еще больной, но выздоравливающий человек. А к больному надо подходить осторожно. Но болезнь не смертельна. И она быстро проходит»29. Движение чувств было взаимным. 10 (23) июня, вновь выступая после Ленина на съезде Советов, Керенский призвал к защите демократии от кайзера и заявил: «Как военный министр я рад засвидетельствовать, что разум армии – со мной, и я с ним»30.

Летом 1917 г. новый Главковерх вновь зачастил на фронт, демонстрируя приверженность идеям революции, он рассказывал истории о том, как плохо относилась к нему императрица, и потакал планам поддерживавшего его Керенского31. Примером таких речей может послужить выступление Брусилова в Ставке. Встретившись с представителями Совета солдатских и рабочих депутатов, он заявил им: «Я вождь революционной армии, назначенный на мой ответственный пост революционным народом и Временным правительством по соглашению с Петроградским Советом солдатских и рабочих депутатов; я первым перешел на сторону народа, служу ему, буду служить и не отделюсь от него никогда. В настоящее время революции я считаю деятельность советов солдатских и рабочих депутатов и войсковых комитетов в высшей степени важной, необходимой и отвечающей требованиям времени. Когда я был главнокомандующим на Юго-Западном фронте, мною были организованы войсковые комитеты гораздо ранее, чем о том последовали соответствующие приказы. Я всегда работал в контакте с ними и на своем опыте убедился в их огромном значении»32.

Для встреч на фронте организовывались митинги, где Брусилов часами говорил речи, подражая Керенскому в приемах. Он так же держал в левой руке фуражку, пытался жестикулировать, также старался не произносить слово «наступление». Часто демагогия ставила его в неловкое положение. Обходя в Двинске строй почетного караула, явившегося из наиболее сохранившейся части с 30-минутным опозданием, Брусилов протянул руку солдатам-ординар-цам, державшим «на караул». Возникла неприятная заминка. Очень часто эти встречи с разложившимися частями заканчивались полным провалом33.

Ознакомительная версия. Доступно 20 страниц из 128