Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
— Это так круто! «О том не размышляя ни секунды!» Это такой кул! Такой вэйб… Я прямо от ваших слов вся такая… взволнованная… — воскликнула президентка и, сложив ладони, поднесла их к лицу от переполнявших её эмоций. — Слава демократии. Май год. Я как вас увидела, так почему-то сразу ту синк: этот наёмный убийца — истинный демократ. Итс ава мэн. Не знаю почему, но с первого взгляда я поняла, что вы светлый человек. И ещё… я сразу хотел вам сказать… вы так классно говорите… У вас такие яркие, выразительные формы. Листен энд листен ту ю.
— Да, правда? Это вы серьёзно? — обрадовался шиноби. — Услышать от коллеги похвалу — удача редкая.
— Ой, — Лиля, кажется, не верила своим ушам. — Вы сказали «коллеги»? — и она уточнила: — Это про меня вы сказали «коллеги»?
— Я так сказал, и снова повторю. Приятно слышать похвалу коллеги. Поверьте мне, у нас, в среде шиноби, где каждый может говорить красиво, талант поэта сразу примечают, как сразу распознаю́т рифмоплёта, что, лишь на модных темах пробавляясь, дурачит публику бездарной писаниной, безвкусицей вокруг всё отравляя. Но вас, — тут молодой человек прикладывает руку к груди, — душой не покривив нисколько, без всякой лести я зову коллегой и умолять готов вас на коленях, чтобы источник свежий волшебных рифм своих вы для меня открыли. Конечно, если в графике рабочем найдёте для того хоть несколько мгновений.
— Вы что, риэлли хотите послушать мои стихи? — не верит Лиля.
— Конечно, вы ж талантливы безумно, я до сих пор ту песню вспоминаю, что пел ваш хор при первой нашей встрече, — убедительно говорит ей шиноби. На что Лиля-президент, широко раскрыв на него глаза, произносит так, словно клянётся:
— Я буду у вас сегодня до заката; как управлюсь с делами, так приду. У меня есть что почитать вам. Есть. Слава демократии…
— Ловлю на слове вас, ждать буду с нетерпеньем. Минут отсчёт обратный уж начал, — сказал ей юноша.
— А-а!.. — зачем-то закричала Лиля и, вытаращив глаза, кинулась бежать через всё фойе. Убегала она, вся нескладная и возбуждённая. Дёргаясь и подпрыгивая в необъяснимом поэтическом экстазе, она мотала из стороны в сторону своей фиолетовой головой и даже не с первого раза, видно, от возбуждения, попала в общем-то широко раскрытую дверь.
«Богата и податлива порода; надеюсь, принесёт она плоды, а вечером продолжу с ней работу и несколько вопросов ей задам», — решил для себя Свиньин и переключился на следующую задачу. Теперь ему нужно было встретиться с Бляхером и решить вопрос с советом раввинов.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
Но ждать приёма ему пришлось ещё долго; уже пытмарки, кое-где размазав грязь, кое-где кое-как её убрав, ушли из фойе во внутренние покои, уже и мелкие чиновники из кровных, бросая на юношу косые взгляды, прошли по лестницам вверх. А он всё ждал и ждал, когда же наконец домоуправ Бляхер появится на своём месте. Наверное, было уже десять, юноша уже как следует хотел есть, когда наконец в фойе появился один из помощников Бляхера, молодой, худенький, с жидкой бородкой, в белых чулочках и огромной меховой шапке, и сказал без лишних церемоний шиноби:
— Господин домоуправ готов принять вас.
И уже через минуту Свиньин стоял перед хмурым, кажется, невыспавшимся Бляхером и по всей форме здоровался с ним:
— Шалом алейхем, добрый господин, и пусть шаббаты ваши будут безмятежны.
На что домоуправ мамаши Эндельман лишь вздохнул и ответил:
— Да уж, да уж… Безмятежны… Спасибо. И вам доброго утра, уважаемый посланник.
После чего шиноби тут же перешёл к делу:
— Хочу вам сразу заявить протест: вчера я был задержан местными властями. Мой документ они сочли поддельным, слова мои сомнению подвергали. Предъявлены мне были подозренья в позорном и опасном преступленье, — и тут он говорит, вкладывая в слова большую значительность, чем до этого, говорит этак как бы с прищуром и чуть медленнее: — сдаётся мне, что подозренья эти скорей на оговор похожи были. Улик под ними не имелось вовсе, всё дело походило на ошибку. На основании ошибки этой грубой я был отконвоирован с позором, препровождён был в местную тюрьму и в камеру со смертниками брошен…
— Со смертниками? — удивлённо переспросил Бляхер. И Ратибору показалось, что он едва удержался от того, чтобы не засмеяться, ну или хотя бы не ухмыльнуться.
— …где и провёл значительное время, — продолжал юноша, — с еретиком и расчленителем в беседах. А после был отправлен в суд нечестный, где заседал судья некомпетентный и где услышать мне такое довелось, что оскорбит посланника любого и дом любой, что представляет он. Хочу в известность сразу вас поставить, что случай этот вопиющий я в тайне сохранить, конечно же, не мог, и все подробности, припомнив скрупулёзно, работодателю я тут же переслал с ближайшего к суду менталографа, — Закончив речь, шиноби поклонился управдому. Юноша был доволен собой. В своей речи он не лебезил, но и не был груб. Молодой человек твёрдо отстаивал значимость своей должности, но при этом не переходил дипломатических граней. Мало того, он не стал намекать на то, что всё это дело с судом очень походило на провокацию или попытку затянуть, замедлить его миссию и дурно пахло. В общем, шиноби был максимально корректен и твёрд одновременно, как и полагается хорошему дипломату. А управдом мамаши Эндельман последние его фразы выслушивал, глядя в потолок и чуть закатив глаза, и весь вид этого усталого человека выражал всего одну мысль: «О Адоной (О Господи)… Когда же закончится вся эта хрень?!». И после того, как юноша наконец замолчал, он опустил глаза, вздохнул и заговорил:
— Уважаемый посланник, вы сами изволили заметить в своей пламенной речи, что дело «походило на ошибку», которая, к счастью, благодаря моему вмешательству быстро разрешилась. И я от лица дома Эндельман и от себя лично приношу вам глубочайшие извинения, также распоряжусь сегодня же выслать извинительную ноту дому Гурвиц. Надеюсь, вы с пониманием отнесётесь к этому досадному недоразумению, которое никак не должно омрачить душевные отношения двух славных фамилий.
И тогда шиноби ему и говорит:
— Я понимаю всё и злиться не намерен, вражда домам великим ни
