Забавные, а порой и страшные приключения юного шиноби - Борис Вячеславович Конофальский
«Как быстро всё свершилось в этом деле; признаться, уважения достойна та быстрота, с которой суд случился, — и суд, да и сама расправа также. И неожиданно во всей красе себя тут проявила президентка. Я удивлён её отменной прытью, её железной, беспощадной хваткой. Всего лишь ночь, и больше нет Игната, теперь он в биобаке растворится. Разгромлен заговор, Лиля жизнь продолжит среди комьюнити и в ранге президентки, и над её «оно»-местоименьем уж лучше не смеяться, в самом деле. Опасно очень злить дегенератку, допущенную к власти ненароком. За власть она любого растерзает, отправит в биобак без всяких сожалений. Но, в общем-то, сложилось всё удачно: мне нужен будет человек из местных, и Лиля, как никто, к тому подходит. При встрече вспомню хор её убогий и снова похвалю стихи и пенье; и намекну, что к делу я причастен, что я помог ей заговор раскрыть. Немного денег и побольше лести, а обещаний и посулов — море, и я надеюсь, что сумею вскоре контакт надёжный с ней установить».
Ему пришлось потратить время, прежде чем он смог хоть как-то успокоить Муми и уложить её в кровать. А вот заснула она быстро, сразу видно — не спала всю ночь и серьёзно волновалась. После шиноби сразу оделся и, когда небо из чёрного стало превращаться в серое, вышел из дома и направился в особняк мамаши. К Бляхеру.
Нет, это не саке мутит его разум
И не кислый синий гриб даёт ему пряный вкус опьянения
Это звонкие струны сямисэн звучат в его голове,
и смех прекраснейшей гейши, из всех что он видел, чарует его.
О, как не хочет шиноби, чтобы этот вечер кончался.
Ах, как тонки её пальцы, как обворожительна её улыбка.
⠀⠀
*⠀⠀*⠀⠀*
И, конечно же, он пришёл рано. Не то что самого домоуправа на было на месте, не пришли ещё даже его заместители и помощники.
И поэтому внутренняя стража не пропустила его дальше фойе, где он и любовался тем, как просыпается и начинает жить своею обыденной жизнью резиденция Эндельман.
«Слава демократии. Слава демократии…». Отовсюду слышатся приветствия, и Свиньин видит, как, невыспавшиеся и вялые, выползают из внутренних коридоров пытмарки с их разноцветными головами и принимаются медленно, нехотя наводить повсюду порядок. Моют ступени, полы, протирают не очень-то чистыми тряпками окна. Делают это они с вялой руганью, с упрёками и жалобами на менеджеров, которые бегают и прилагают усилия, чтобы соблюдать хоть какую-то трудовую дисциплину. В ответ они слышат, видимо, обычные для этого времени суток стенания и фразы типа: «Блин, это кринж! Лютый абьюз. Лучше я суициднусь!». Но всё это не производит на руководителей низшего звена впечатления, и они криками и угрозами оставить подчинённых без десерта или вечернего латте, принуждают их работать на благо комьюнити «ответственнее».
И тут, в этой суете, среди стонов и утреннего нытья любителей демократии вдруг на главной лестнице появляются две женщины в плащах. Хоть и находятся они ещё в помещении, но обе подняли капюшоны. Шиноби сразу понимает, что это за женщины. Нет, на их дорогих плащах не было никаких цифр, и золотых значков тоже. Но уже по тому, как вскакивали и кланялись в пояс этим женщинам пытмарки, как сразу напряглись стражи у дверей, было ясно, что по лестнице спускаются чистокровные.
Дочери, внучки, правнучки или праправнучки мамаши Эндельман. В общем, истинные госпожи, а возможно, и прямые наследницы поместья и всей земли, лежащей на многие и многие километры вокруг него.
Шиноби тоже поклонился. Нет, не так, как кланялась им обслуга особняка. Он, не снимая с головы своей сугэгасу, поклонился дамам сдержанно, как и положено посланнику великого дома, но в тоже время и галантно, чуть отставив ногу и выставив вперед руку.
И тут шедшая впереди дама вдруг у самых дверей на улицу остановилась и, кажется, посмотрела из-под капюшона на юношу. На всякий случай Ратибор поклонился ей ещё раз. И тогда она двинулась к нему, а шедшая за нею вторая дама последовала за первой. И когда первая подошла к нему, она заглянула к нему под шляпу и спросила:
— И кто же это у нас тут такой миленький?
И Свиньин даже дышать на секунду перестал, услыхав её голос. Ах, что это был за голос! Это были чистейшие, чистейшие звуки флейты, тонкие и такие… чарующие, что молодой человек не сразу смог найти в себе силы, чтобы ответить; и всё-таки он собрался с духом и сказал, кажется, с излишней от вспыхнувшего волнения торопливостью:
— Моя фамилия Свиньин, и здесь я представляю дом Гурвицев в одном пикантном деле.
— А, значит, ты от соседей наших приехал, — продолжает женщина и вдруг протягивает руку к его лицу. — Мне сказали, что прибыл посланник, но не говорили, что это мальчик…
Будь на её месте всякий другой человек, шиноби пресёк бы это движение, не задумываясь, отвёл бы ладонь от своего лица, но тут… По непонятной ему самому причине он пропустил эту лёгкую руку, на пальцах которой красовались четыре обручальных кольца, к своей щеке, и эти самые пальцы ухватил его очки за дужку и стянули их с носа, с лица. Раз — и нет очков на его лице…
Вопиющая наглость! Никто не смел вот так вот бесцеремонно прикасаться к посланнику великой фамилии. Это… это… непозволительная фамильярность! И ему надо было что-то сделать… возмутиться… или хотя бы произнести какие-то подходящие в этом случае слова… Но он даже и звука произвести не успел…
— Ах, какой он молоденький, — всё тем же удивительным голосом произнесла благородная госпожа, когда очки были уже сняты и она поигрывала ими в руке. — Саломея, ты, кажется, не любишь серых гойских глаз.
— С меня и вечно серого неба достаточно, — отозвалась вторая женщина с пренебрежением; она явно не заинтересовалась юношей. — А ещё и на лице серость
