Лекарь Империи 19 - Александр Лиманский
Коровин поставил кружку на подоконник, аккуратно сложил газету и убрал ручку в нагрудный карман. Встал, расправил плечи, застегнул халат. Молча, без единого вопроса об оборванном отдыхе. Тридцать лет в медицине учат одному: когда зовут — идёшь.
Через сорок секунд ординаторская опустела.
На столе остались недопитая кружка чая, кроссворд с незаполненной нижней половиной и одна папка с графом Белозёрским. Холодильник гудел в пустой комнате, как гудит аппарат ИВЛ в палате, из которой только что увезли пациента.
Микроавтобус Диагностического центра вылетел на ночную трассу «Муром — Владимир» в двадцать три сорок одну.
За рулём сидел дежурный водитель — немолодой, молчаливый мужик, привыкший возить лекарей на вызовы и давно усвоивший главное правило: когда в салоне горит свет и звучат медицинские термины, ты не существуешь. Ты — функция. Руль, газ, тормоз. Везёшь и молчишь.
В салоне горел тусклый дежурный плафон — жёлтый, болезненный свет, от которого кожа приобретала восковой оттенок и лица становились похожими на лица анатомических муляжей.
Пять человек сидели тесно, плечом к плечу, и между ними ходили листы бумаги — анализы, распечатки, записки Разумовского, которые Зиновьева получила по закрытому каналу Центра и размножила на больничном ксероксе перед выездом.
Зиновьева заняла переднее сиденье и развернулась к остальным вполоборота, прижав колено к спинке. Папка лежала у неё на коленях раскрытой, как раскрывают учебник перед экзаменом, и пальцы её скользили по строчкам, выхватывая цифры.
— Итак, — начала она тоном, не допускавшим ни лирических отступлений, ни вопросов не по существу. — Что мы имеем. Четыре пострадавших, все ели в одном придорожном кафе. Время от приёма пищи до первых симптомов — предположительно от десяти до двадцати минут.
— Десять минут? — Тарасов, сидевший позади неё, подался вперёд и выхватил лист из стопки. — С такой скоростью работает либо фосфорорганика, либо цианиды. Всё остальное медленнее.
— Читай дальше, — сказала Зиновьева.
Тарасов читал. Лоб его морщился, брови сходились к переносице, и морщина между ними углублялась с каждой строчкой.
— Клиника, — продолжила Зиновьева, загибая пальцы. — Первая пациентка: тотальный вазоспазм периферических артерий, ишемия кисти с некрозом двух фаланг. Вторая: мидриаз, тонико-клонические судороги, формикационный бред — тактильные галлюцинации, насекомые под кожей. Третий: неукротимая рвота, дегидратация, тахикардия до ста сорока. Четвёртая: угнетение дыхательного центра, ступор, потребовалась ИВЛ.
— Четыре разных органа-мишени, — пробормотал Семён, и карандаш в его руке замер над блокнотом, в котором он пытался набросать схему. — Сосуды, ЦНС, ЖКТ, дыхательный центр.
— Одно вещество, — добавила Зиновьева, и голос её обрёл ту стальную, беспощадную чёткость, которая появлялась у неё, когда диагностическая задача не укладывалась ни в один протокол. — Из одного источника.
Тарасов бросил лист на колени и потёр подбородок. Щетина скребла по пальцам — он не брился с утра, и к полуночи тень на челюсти превратилась в ощутимую наждачную бумагу.
— Ладно, — сказал он, откидываясь на спинку и скрещивая руки на груди. — Думаем. Вазоспазм и судороги одновременно. Передоз кокаином или амфетаминами. Дальнобойщики жрут эту дрянь тоннами, чтобы не засыпать за рулём. Симпатомиметический криз — спазм сосудов, мидриаз, рвота, возбуждение.
Зиновьева повернула к нему голову. Медленно, с выражением преподавателя, который даёт студенту шанс осознать ошибку самостоятельно, прежде чем указать на неё.
— Сразу у четверых, Глеб? Включая мать невесты шестидесяти лет? Она что, тоже закинулась амфетамином в придорожном кафе?
Тарасов открыл рот, осёкся и с досадой хлопнул ладонью по колену.
— Чёрт. Нет, не складывается.
— Плюс токсикология чистая, — добавила Зиновьева, вынимая из папки следующий лист и протягивая Тарасову. — Вот результаты петушинской лаборатории. Тяжёлые металлы, фосфорорганика, симпатомиметики, барбитураты, опиаты, бензодиазепины, трициклики — всё по нулям. Кровь чистая. А лейкоциты — двадцать две тысячи, С-реактивный белок в шесть раз выше нормы, КФК улетела, лактат зашкаливает.
— Организм орёт от боли, — перевёл Коровин, сидевший у окна и молча слушавший весь разговор. — А отравы в крови нет.
— Именно, — кивнула Зиновьева.
Тишина. Микроавтобус покачивался на неровностях трассы, фары выхватывали из темноты мокрый асфальт и белую разметку, и в жёлтом свете плафона лица лекарей были сосредоточенными и жёсткими, как лица игроков в покер, у которых на руках плохие карты, но выйти из игры нельзя.
— А если это магический откат? — негромко произнесла Ордынская.
Все повернулись к ней. Ордынская сидела в глубине салона, прижавшись спиной к борту, и говорила тем тихим, ровным голосом, который легко было пропустить в шуме операционной, но который каждый раз заставлял прислушаться, потому что Ордынская молчала до тех пор, пока ей было нечего сказать.
— Повреждение астрального тела, — продолжила она, глядя перед собой. — Полиорганная реакция без токсического агента в крови. Это похоже на картину, которую я видела в учебнике Голдмана: острый астральный шок у целителя после истощения Искры.
— У неодарённых? — Семён повернулся к ней на сиденье, и скептицизм в его голосе был не злым, а рабочим, тем скептицизмом, который в медицине спасает чаще, чем вера. — Лена, там обычные люди. Мать невесты, подросток, дальнобойщик. У них нет ни Искры, ни астрального тела в клиническом смысле. Исключено.
Ордынская не стала спорить. Кивнула и снова замолчала, но по тому, как сжались её губы и как пальцы стиснули рукав хирургического костюма, было видно, что внутри она продолжает думать. Ордынская всегда продолжала думать, даже когда её мнение отвергали, и иногда именно эта упрямая, молчаливая работа приводила к ответу, который остальные находили гораздо позже.
Коровин смотрел в тёмное окно. За стеклом проносились фонари, и каждый бросал по его лицу короткую полосу света, как бросает полосу света лампа в коридоре больницы, когда каталку везут быстро, мимо закрытых дверей.
— Отравляющее вещество, которое не определяется стандартной токсикологией, — произнёс он медленно, тяжело, так, как произносят вещи, которые не хочется произносить вслух. — Бьёт по четырём системам одновременно, работает за минуты и не оставляет следов в крови. Я за тридцать лет такого не встречал.
— Илья Григорьевич тоже, — сказала Зиновьева. — Он написал в вводных, что ни один токсин из базы не даёт такой картины.
Эти слова легли на салон, как ложится тяжёлая тишина после объявления диагноза, который никто не хотел
