Благотворительница - Наталья Шнейдер

день премьеры, а в бумажной обложке и с изрядной задержкой, вызванной почтой.

Я честно прочла несколько страниц. В романе кто-то куда-то ехал, кто-то кого-то любил, кто-то, кажется, скрывал больше, чем сообщал, и все это было достаточно далеко от приюта, попечительского комитета и ресторанных карт, чтобы считаться отдыхом. Потом герой произнес что-то проникновенное, героиня, само собой, побледнела, я перевернула страницу — и вместо дальнейших страданий наткнулась на последние страницы журнала, оглавление и сухое, казенное «Дозволено цензурою».

Я уставилась на эти слова. Ну конечно. Даже вымышленные страдания в этой стране имели разрешение, подпись, дату и ответственного человека, которому в случае чего можно было задать неприятные вопросы.

Я закрыла журнал, накрыла его ладонью. Посидела так секунд десять, изображая женщину, способную не думать о делах хотя бы перед сном.

Получилось неубедительно. Через четверть часа я уже сидела за столом с листом бумаги и записывала вопросы, которые следовало задать Варваре Федоровне. Потом зачеркнула половину, потому что некоторые вопросы следовало задавать не барышне Лерхен, а Андрею Кирилловичу. Потом зачеркнула еще часть, потому что некоторые вопросы пока не следовало задавать никому, иначе меня опять понесет впереди здравого смысла, закона и всех наличных лошадей губернии. Потом переписала набело. Вышло три листа.

Первый: «Лерхен». Бумага. Набор. Сроки. Цена. Тираж. Можно ли печатать листок к ярмарке. Чем листок отличается от сборника. Чем сборник отличается от журнала. Кто считается издателем. Сколько стоит ошибка в слове «благотворительность», если она попадет в заголовок.

Второй: «Андрей Кириллович». Цензура. Порядок разрешения. Можно ли издавать что-то при попечительском комитете. Кто за что отвечает. Не сочтут ли это газетой. Не сочтут ли это дерзостью. Не сочтет ли он лично это дерзостью.

Третий лист я сначала назвала «потом», подумала и написала честнее: «Когда станет совсем поздно отступать». Туда попали картинки, подписка, дамы-распространительницы, купцы, отчет о пожертвованиях, рассказы для детей, статья о чистоте и совершенно непонятный пункт — «как писать полезно и не занудно». Последнее было, пожалуй, сложнее цензуры.

Я посмотрела на лист, на закрытый «Современник», снова на лист. Я намеревалась отдохнуть и занять голову чем-нибудь неутомительным. Отдых не задался, голова, как назло, занялась превосходно, к сожалению, неутомительным это назвать было нельзя.

— Зарекался кувшин по воду ходить, — проворчала я, отодвигая бумаги.

В дверь постучали. Я узнала эту манеру стучать — так, будто с той стороны были абсолютно уверены в своем праве войти. Разозлилась на себя за это узнавание, а попутно и на Андрея — для профилактики, а может, чтобы не чувствовать себя слишком уж благодарной за то, что во время обеда он спас мою репутацию от моего же языка.

Он вошел с папкой — снова с папкой. Интересно, что держат в руках, входя в будуар жены, нормальные мужья этого мира? Впрочем, папка меня устраивала вполне, если в ней было то, что я предполагала.

— Я опасался, что ты уже легла, а оказалось, я как раз вовремя. — Он положил папку на край стола. — Степан нашел бумаги.

— Меню? — Взглядом попросив разрешения, я притянула папку к себе.

— Печатные карты, — поправил Андрей. — Обеденные, ресторанные, клубные. Несколько театральных программок. Возможно, барышне Лерхен сгодятся как образцы набора.

Образцы были на любой вкус — с рамками и без, строгие и с вычурными завитушками.

— Были среди бумаг, которые жалко выбросить не разбирая человеку недостаточно решительному, но совсем некогда разобрать человеку занятому, — пояснил он.

— Ты меня удивил, — призналась я. — Мне казалось, у тебя все по полочкам, а уж бумаги-то в идеальном порядке.

Он с улыбкой развел руками.

— То, что касается работы, — в идеальном порядке. Но с личным так не получается.

Почему-то щеки зарделись. Я опустила ресницы — кажется, вышло не хуже, чем у барышни Ладыниной. Не специально, честное слово!

— Позволишь? — Андрей указал на листок, подписанный его именем.

Который, между прочим, лежал по отношению к нему вверх ногами.

— Там ничего секретного, — сказала я, пододвигая к нему листок.

Он пробежал его глазами, уголок губ пополз вверх, и я вспомнила про строчку «Не сочтет ли он лично это дерзостью».

— Он лично пока не решил, — сказал Андрей.

Краска поползла со щек на уши.

— Это был рабочий вопрос. — Получилось не слишком убедительно.

— Вижу.

— Очень важный рабочий вопрос.

— Не сомневаюсь.

Мне захотелось швырнуть в него чем-то мягким и безвредным. Но из недовязанной шали торчали спицы, поэтому на роль безвредной она не подходила, а томик «Современника» был твердоват и тяжеловат для мягкого.

— Я хотела понять, с чего начать, — сказала я, пытаясь вернуть разговор в деловое русло. — Варваре Федоровне нужно задавать одни вопросы. Тебе — другие. Третьи пока никому задавать нельзя, потому что на них тут же найдутся ответы, а получив ответы, придется немедленно что-то делать.

— Разумное соображение.

— Не смейся.

— Я не смеюсь.

Назвать смехом подрагивающий уголок губ было определенно нельзя.

— Разрешишь? Если там нет ваших дамских секретов. — Он указал на лист, подписанный «Лерхен».

Готова поспорить на что угодно, он и его успел прочитать. Вверх ногами. Поэтому я кивнула.

— Ты задаешь довольно правильные вопросы, — сказал Андрей. — Возможно, на некоторые могу ответить уже я. Если тебе интересно.

— Мне интересно, — подтвердила я.

— Если хочешь чтобы дело пошло гладко и без лишнего шума, не начинай с журнала.

— Почему?

— Чтобы основать журнал, придется разбираться с разрешением, сроками, периодичностью, программой, подпиской и постоянной ответственностью. И не успеешь что-то сделать, как появятся люди, которые захотят объяснить тебе, что ничего нельзя. Лучше тебе, как уже случалось, сделать невозможное, а потом потребовать у канцелярии законное основание.

Я подобрала с пола челюсть.

— Клевета.

— В том, что касается невозможного — истинная правда.

Понадобилось некоторое время, чтобы понять, было ли это замечание комплиментом, наглой лестью или…

Или спокойным утверждением человека, который уже прикидывал, как именно после моего очередного невозможного будет собирать законное основание, подписи и виноватых.

Теперь горели не только уши и щеки, но и шея. Невероятное свинство, учитывая, что краснеть я разучилась еще на первом курсе меда.

— Ты говоришь так, будто собираешься мне помогать.

Он пожал плечами.

— Я говорю как человек, которому в любом случае придется разгребать последствия.

— И твои слова по-прежнему звучат клеветой.

— Нет, словами человека, имеющего опыт управления губернией.

— При чем здесь… Один человек не может создать столько хаоса, сколько целая губерния!

— Не уверен, — хмыкнул он.

Я не удержалась:

— Ты невыносим!

— Зато иногда бываю полезен.

Возразить оказалось нечего. Андрей вернул бумагу на стол.

— Начни с благотворительного листка. На худой конец — сборника. Тогда люди, желающие