Благотворительница - Наталья Шнейдер

я не расслышала. Что-то в этом обмене репликами не походило на первый разговор.

Варвара поправила манжету. Манжета была в полном порядке.

Градский стоял чуть поодаль. Лицо у поручика казалось безупречно нейтральным — так выглядят подчиненные, которым недавно объяснили что-то, с чем они совершенно не согласны, но возражать не собираются.

Я покосилась на Арсеньеву. Елизавета Михайловна откинулась в кресле и рассматривала вошедших с выражением кошки, перед которой поставили не одно, а два блюдца с молоком.

— Как мило, что вы смогли приехать, Марья Петровна, — сказала я тоном гостеприимной хозяйки, которому научилась за время, проведенное в этом мире. — Мы как раз ждем, когда нас позовут к столу. — Я повернулась к Лерхен. — Разумеется, приглашение распространяется и на вас, Варвара Федоровна.

— Благодарим за приглашение, Анна Викторовна. — Голос у Ладыниной был теплым и совершенно непроницаемым. — Лиза давно хотела засвидетельствовать вам свое почтение.

Елизавета Павловна склонила голову. Молча. Кротко. Не поднимая ресниц.

Дверь открылась, и лакей объявил, что обед подан.

Вранов встал первым. Мимоходом посмотрел на Градского — коротко, почти незаметно. Взгляд был говорящим: «Поручик, вам, кажется, пора». Градский его прочел. И остался.

Остался он, само собой, по причинам совершенно невинным. На губернаторские обеды, если они не были званые, мог явиться кто угодно — собственно, именно поэтому маменьки с дочерями и осаждали нашу столовую с таким постоянством. Поручик был расквартирован при генерале, жил под нашей крышей и имел полное право пообедать вместе со всеми. Придраться было решительно не к чему.

Кроме того, что пять минут назад он собирался уходить. И передумал ровно в тот момент, когда Варвара Федоровна приняла мое приглашение остаться.

Вранов предложил руку Елизавете Павловне. Ладынина-мать пошла следом сама, и на ее лице не дрогнула ни одна черта — но спина стала чуть прямее, как у человека, который услышал хорошую новость и старается не показать, насколько она хороша. Андрей подал руку мне. Градский оказался рядом с Варварой — совершенно случайно, разумеется.

Арсеньева сдвинулась с места последней и, судя по ее лицу, находила расклад восхитительным.

За обеденным столом хозяева сидели на разных концах стола — я никак не могла привыкнуть к тому, что, если бы мне вздумалось передать мужу солонку, пришлось бы отправлять ее с лакеем. Как полагается по этикету, рядом с хозяйкой устроились два самых высокопоставленных мужчины. В этот раз выбор был невелик: Вранов сел справа от меня, Градский — слева. Поручик расправлял салфетку с видом человека, в упор не замечающего молний из глаз начальства. Судя по всему, он твердо намеревался оставаться до конца обеда. Или по крайней мере пока Варвара Федоровна не покинет столовую.

Рядом с Врановым села Белозерова. Елизавета Павловна оказалась по ее правую руку — достаточно близко, чтобы генерал при желании мог обратиться к ней через соседку, но недостаточно близко, чтобы это выглядело как особое внимание. Марья Петровна обвела стол глазами прежде, чем сесть напротив дочери — будто оценивала диспозицию. Судя по всему, сочла ее не блестящей, но пригодной для осады. В брачных военных действиях, как я начинала понимать, даже сопровождение к столу могло считаться успехом.

Варвару этикет развел и с Градским, и с Врановым. Случайность была настолько приличной, что к ней невозможно было придраться. Кажется, оба мужчины тоже это понимали: Вранов стал чуть неподвижнее, а Градский слишком тщательно занялся своей салфеткой.

Андрей на противоположном конце стола оказался между Арсеньевой и Покровской. Я посмотрела на него с сочувствием. Между нравственным законом и светским ядом даже губернатор выглядел не хозяином губернии, а человеком, которого этикет посадил за стол в воспитательных целях.

Первой подали грибную похлебку. Постную, с перловкой и кореньями, но такую густую, словно Тихон решил в очередной раз показать всем, что постный стол не обязан быть аскетичным. За похлебкой последовала рыба. К рыбе подали хрен — свежий, злой, пробирающий до слез. Рядом встали горчица, кислый соус, соленые грибы, квашеная капуста и моченая брусника — все, что щипало, жгло и обещало добраться до самой души быстрее любой проповеди.

Справа от меня Вранов увлеченно добавлял хрен к рыбе. Человек, десять лет прослуживший на Кавказе, наверняка встречал вещи пострашнее корня, натертого доброй поварской рукой. Слева Градский взял соус, покосился туда, где сидела Варвара Федоровна, и снова не слишком убедительно сделал вид, будто весь его интерес сосредоточен исключительно на рыбе.

Андрей держался с обычным безупречным спокойствием. Арсеньева выглядела так, будто даже хрен мог стать поводом для светской сплетни. Покровская, напротив, одним своим присутствием напоминала, что пост — не только про то, что кладут в рот, но и про то, что из него выпускают.

Впрочем, судя по выражению лица Арсеньевой, ее это не смущало.

— Скоро начнется распутица, и письма снова пойдут с задержкой, — сказала старшая Ладынина, обращаясь ко всему столу разом.

— В это время года почта всегда испытывает наше терпение, — согласилась Белозерова.

— Особенно терпение матерей.

Я покосилась на Вранова. Заход был тонким: не «обратите внимание на мою дочь», а «вот девица, которая умеет ждать военного».

— Я передал ваше письмо с надежной оказией, Марья Петровна, — сказал Вранов. — Но скорого ответа обещать не стану. Кавказская почта и без распутицы бывает непредсказуема.

Значит, тот чуть более глубокий поклон в гостиной мне не привиделся. Похоже, обеим Ладыниным было за что благодарить генерала.

— Мы очень вам обязаны, ваше превосходительство, — сказала Марья Петровна.

— Пока не за что благодарить. Письмо еще должно дойти.

— Лиза очень тревожится за брата. — Марья Петровна вышла на охоту не с кружевным сачком, а с дальнобойным орудием. — Они с детства были очень дружны.

На лице Андрея промелькнуло что-то, что я не успела разобрать. Елизавета Павловна, до сих пор безупречно молчавшая, подняла глаза. Впервые со времени ее появления движение не было выученным.

— Он всегда пишет, что здоров. — В ее негромком голосе послышалась искренняя тревога. — Даже когда болел после ранения. Мы узнали только потом.

Мгновение передо мной сидела не фарфоровая барышня, выставленная в нужном свете, а сестра, которая боится за брата и ничего не может сделать, кроме как ждать письма.

— С Кавказа часто пишут короче, чем следовало бы, — сказал Вранов мягче обычного. — Мужчины быстро учатся выделять главное: жив, здоров, служу. Остальное становится или неважным, или лишним, особенно если письмо идет матери или сестре.

Елизавета Павловна слушала, не опуская глаз. Марья Петровна не вмешивалась.

— Сейчас там спокойнее, чем говорят в гостиных, — продолжил Вранов. — Если ваш брат писал, что здоров, у вас есть основания