Тень против света. - Сира Грин
***
Хотелось выйти.
Просто выйти — босиком ступить на траву, почувствовать, как прохладные, влажные стебли щекочут кожу между пальцами, вдохнуть запах сырой земли после дождя, подставить лицо ветру и на миг забыть, что я здесь, в этой белой клетке. Но прежде чем мечтать о свободе, нужно было сделать самое простое и самое страшное: посмотреть на себя. Потому что волосы… волосы ощущались так, словно я неделю пролежала в луже прогорклого масла. Они липли к пальцам, тяжёлые, спутанные, чужие. Я осторожно провела ладонью по голове — и поморщилась. Да, ситуация была плачевной. Волосы сбились в один жирный, пакляный ком — будто кто-то нарочно намазал их жиром вместо того, чтобы хотя бы раз провести расчёской. Брр. Отвращение пробежало по спине холодной волной.
Собрав остатки сил, я добрела до шкафа в дальнем углу комнаты — это путешествие тоже далось нелегко: каждый шаг отдавался в коленях лёгкой дрожью, пол качался под ногами, как палуба старого корабля. Дверца шкафа открылась с тихим скрипом, и я приготовилась увидеть просто одежду. Но первым делом взгляд упёрся в огромное зеркало, висевшее на внутренней стороне дверцы. Я замерла. В отражении стояла девушка в белой больничной сорочке — слишком большой, мешковатой, с рукавами, которые свисали ниже локтей. Рост… средний: не миниатюрная, но и не высокая, не та, кого называют «модельной». Фигура обычная, но странно… целая. Ни переломов, ни гипса, ни даже заметных шрамов — только лёгкая бледность и несколько мелких ссадин, уже почти затянувшихся. Волосы — да, именно тот кошмар, которого я ждала: корни зализаны, будто их намазали воском, концы спутаны в невообразимые узлы. Но сквозь весь этот ужас проглядывало что-то живое: густые, каштановые, с тёплым, шоколадным отливом, длиной до лопаток. Они явно были красивыми — когда-то, до всей этой истории. Я наклонилась ближе, почти прижавшись носом к холодному стеклу.
Глаза… Вот на них я зависла по-настоящему. Ярко-голубые, как весеннее небо сразу после ливня — чистые, прозрачные, почти светящиеся. А в радужке вились тонкие фиолетовые прожилки — едва заметные, но живые, будто внутри зрачков тлел крошечный фиолетовый огонь. В них было что-то нереальное, почти потустороннее. Словно они принадлежали не совсем человеку. Или человеку, который пережил то, чего переживать не положено.
Я медленно провела пальцами по щеке — кожа оказалась мягкой, ровной, почти идеально гладкой, будто меня всю жизнь оберегали от солнца, ветра и любых царапин. Но под этой гладкостью проступали следы недавнего ада: мелкие синяки на скулах, уже пожелтевшие, тонкая царапина на виске, едва заметная ссадина на подбородке. Они были — и в то же время их почти не было. Словно тело само решило стереть доказательства падения.
Когда я наконец оторвалась от собственного лица, от этих чужих-знакомых глаз, я перевела дыхание и посмотрела ниже — на содержимое шкафа. На одной из полок лежали вещи. Тёмные. Простые. И сразу — ощущение: мои. Я взяла их в руки — осторожно, почти благоговейно. Серая футболка, мягкая, слегка потрёпанная на рукавах. Тёмные джинсы с парой аккуратных дыр на коленях — не от падения, а как будто нарочно, в модном стиле. Размер — идеальный, будто их шили по мне. На нижней полке стояли обычные чёрные кроссовки, слегка потрёпанные, но целые. Никаких следов крови, грязи, разрывов. Словно кто-то аккуратно собрал меня заново — и вещи тоже. Я аккуратно вернула стопку вещей на место и потянулась за следующей. Белые футболки — простые, мягкие. Свободные серые штаны на шнурке. Лёгкая кофта с капюшоном, тёмно-серая, почти чёрная в полумраке шкафа. Несколько полотенец — белых, пушистых, пахнущих свежим бельём. И в самом низу — аккуратно сложенное бельё. Чёрное, хлопковое, без лишних кружев, но явно женское. Бровь сама собой поползла вверх.
«Так-так… значит, здесь предусмотрено всё».
Я усмехнулась — коротко, почти недоверчиво. А потом от неожиданности чуть не присвистнула вслух, когда, повернувшись, обнаружила за узкой дверцей справа маленькую, но вполне настоящую душевую кабину. Кафель на стенах — светло-серый, с едва заметными прожилками, будто под мрамор. Узкая полочка с одноразовыми флакончиками шампуня, геля для душа и лосьона. Упакованное мыло в бумажной обёртке. Даже зеркало над раковиной — небольшое, но чистое, без единого пятнышка. Это вообще больница? Или меня по ошибке положили в VIP-палату какого-то дорогущего санатория для важных персон? Может, перепутали с кем-то другим — с дочерью министра, рок-звездой или богатой наследницей?
Разбираться в этом не хотелось. Сил на вопросы уже не оставалось. Тело требовало одного — горячей воды. Хотелось смыть с себя эту неделю — эту липкую, тяжёлую, чужеродную плёнку, которая осела на коже, в волосах, в порах. Запах больницы — смесь антисептика, резины и чего-то металлического — въелся так глубоко, что казалось, он теперь часть меня. Хотелось стереть его, смыть дочиста, чтобы хоть на миг почувствовать себя… живой. Настоящей. Не оболочкой, не перерождённым телом, а просто человеком. Я взяла полотенце, флакончик шампуня и шагнула в душевую. Дверь за мной закрылась с тихим щелчком — и в этот момент палата осталась за спиной, как другой мир.
Вода полилась горячая, почти обжигающая. Я стояла под струёй, запрокинув голову, и чувствовала, как она стекает по волосам, по плечам, по спине — смывая жир, пот, больничную пыль, воспоминания о падении, о пустой тумбочке, о тишине. Пар поднимался к потолку, заволакивая зеркало туманом, и я наконец позволила себе закрыть глаза. Вода была живой. Она текла, шумела, массировала кожу, смывала не только грязь, но и часть той тяжести, что сидела в груди. С каждым вдохом пар входил в лёгкие — тёплый, влажный, почти ласковый. Я провела руками по волосам — они наконец начали распутываться под пальцами, становились мягче, тяжелее от воды, возвращали себе естественный блеск. Каштановые пряди падали на плечи мокрыми верёвками, и я вдруг поймала себя на мысли: они красивые. Они мои.
Когда я выключила воду, тишина вернулась — но уже не такая
