Рысюхин, правильный ящик - 20 бутылок! - Котус
Кассир заставил расписаться в жутком количестве ведомостей, словно издеваясь, причём оттиск родового перстня в данном случае не принимался, только собственноручная подпись. Однако мельком увиденная подпись поверхностно знакомого князя заставила принять это правило как данность. Вообще же процедура затянулась. Все выплаты устанавливались нормативами в годовом исчислении, но выдавались какие-то ежемесячно, другие — раз в квартал, или раз в год, а то и в два, плюс единовременные. Годовые суммы, кроме стипендии от Государя, округлостью похвастаться не могли, все они выводились по неким формулам с точностью до копейки, потом те копейки делились на число платежей и дробились совсем уж мелко. Кассир же каждую просроченную выплату отсчитывал отдельно, после чего подсовывал следующую ведомость, и снова отсыпал мелочь. Предложение сначала посчитать всё, а потом выдать разом — отверг всё тем же «не положено», от которого уже скулы сводит. И сдачу брать не хотел, словно в самом деле издевался. Я сперва начал складывать монеты в кошелёк, потом понял, что не войдут и стал сыпать в карманы мундира, но и этот вариант оказался неудачным: уже топорщатся неприличным образом, а ещё не всё получил. Хотел было психануть и начать ссыпать в саквояж, но дед подсказал хорошую идею. Я взял из свёртка с запасным бельём, который теперь всегда вожу с собой, пару чистых носков и стал ссыпать мелочь в них, в один — «серебро», в другой — «медь». Боялся, правда, что порвутся, но выпал случай носок с медью всё же разгрузить.
Среди череды того, что положено мне — включая проведённый отдельной ведомостью перерасчёт денег на приобретение прессы, в сумме три рубля двадцать девять копеек в годовом исчислении — попалась и ведомость, по которой должен уже я. Что-то там с перерасходом квартирных денег весной. Сумма оказалась дробной, два рубля восемьдесят семь копеек, и я, отсчитав рубль пятаками — очень уж они большие и тяжёлые, остаток выплатил монетами по одной и по три копейки. Трёхкопеечные монеты давно уже перестали чеканить из серебра, но название «алтын» они не потеряли. Вот ими и отсыпал задолженность. Правда, радость была недолгой, кассир почти всё это мне вскоре и вернул. Закончили мы взаиморасчёты через семь минут после официального времени закрытия кассы, но прервать процесс на полпути кассир или не имел права, или просто не захотел.
Как итог вечера — мои оборотные средства не просто восполнились, причём я рассчитывал только на частичное возмещение, помня о расходах на денщика, но и заметно приросли. Настолько заметно, что по меркам тех времён, когда я гимназию заканчивал, о такой сумме единовременно на руки мы и без обременения, мы с папой только мечтать могли. Скажем так: моя первая крупная сделка по продаже водки в армию принесла меньший доход, не говоря уж о прибыли от той махинации.
В общем, как посчитал по дороге в свою квартиру, всех выплат, что мне причитались за год в новом звании, в принципе могло хватить на жизнь. Я имею в виду не одиночное проживание, а содержание семьи, включая съём приличествующей рангу квартиры, пусть даже и в Минске, найм минимально необходимого исходя из тех же приличий количества прислуги и так далее. Без шика, с разумной экономией, но, по грубым прикидкам, вопрос где взять денег, если старший порвал новенькие ботинки проблемой не стал бы. То есть, примерно на том же уровне, как жили Мурлыкины на момент моего с ними знакомства, собственно говоря, при том, что там и тёща будущая доход имела, и Могилёв дешевле Минска.
Но это без учёта титула, снимать и содержать квартиру, приличествующую графу уже бы вряд ли получилось. А вот в своём доме в имении — уже вполне, но с учётом подсобного хозяйства и достаточно жёсткой экономии.
Из номера заказал себе билет на завтра, напрямую, минуя все канцелярии, с обязательством выкупить завтра, и только после этого позвонил домой, сказать, что возвращаюсь, пусть пока и не известно, надолго ли. Возгласы, радость, сбивчивые вопросы, ответы невпопад — всё, «как положено».
И вот, наконец, как уже говорил — свершилось: я в купе поезда, я еду домой. Пятого ноября. Ровно через месяц после первого визита на завод. Месяц, за который я узнал довольно много нового, в том числе и о себе. Например, о том, что я, оказывается, домашний кот и долго гулять «сам по себе» не то, что не люблю, а очень-очень не люблю.
Соседом по купе оказался коллежский советник, то есть, формально равный по чину чиновник министерства иностранных дел, который ехал в Берлин по делам службы. Мы с ним как-то очень быстро нашли общий язык в том смысле, что ограничили общение до минимального, при этом не испытывая ни скованности, ни неловкости. У обоих были документы, не предназначенные для посторонних глаз, которые требовали внимания, да и вне времени работы оба не испытывали потребности в приключениях. Так что разговоры ограничивались бытовыми вопросами вида «А не испить ли нам, ваше сиятельство, чаю» и «закажем обед в купе или прогуляемся в вагон-ресторан». Погоду ещё обсуждали, как водится, виды за окном, но всё это без особого накала, так, в фоновом режиме. И по мобилету общались оба, благо, там магия защищает и от случайного, и от намеренного подслушивания. Мне рассказали, что порою люди, находясь в одном помещении, разговаривают друг с другом по мобилету если хотят, чтобы разговор остался конфиденциальным, а поставить защищающий от прослушивания полог по каким-либо причинам не получается. Или не хотят привлекать внимание этими самыми куполами: кто догадается, что эти двое между собой беседуют, а не с кем-то вовне?
Перед моим выходом в Смолевичах дипломат даже комплимент мне сделал, назвав почти идеальным попутчиком и высказав опасение, что в Минске может подсесть кто-то более беспокойный. Я не удержался, спросил:
— А почему почти идеальный? Что было не так?
— Вы не курите…
— ⁈
— Вот видите — даже не понимаете. Совместный выход покурить, это, видите ли, своего рода ритуал и совсем отдельный вид взаимодействия. А мне приходилось выходить на перекур одному. Но нет худа без добра: курил я в эти два дня заметно реже, чем обычно.
Посмеялись
