Игры Ариев. Книга третья - Андрей Снегов

Он говорил размеренно, четко выговаривая каждое слово. Профессиональная дикция выдавала годы обучения у лучших риторов княжества. Каждая пауза была рассчитана, каждый жест — отрепетирован. Это был не спонтанный порыв, а тщательно подготовленное выступление человека, привыкшего, что его слушают и подчиняются.

— Первое — полный запрет на любые стычки, сражения и ссоры между командами до момента объединения. Мы и так потеряли слишком многих. Нет смысла истреблять друг друга, когда через неделю нам предстоит стать одной командой.

По кругу прокатился одобрительный ропот. Это было разумное предложение — никто не хотел рисковать жизнью в бессмысленных стычках.

— Второе — нарушение этого запрета карается смертью после объединения, — продолжил Ярослав, и его голос стал жестче. — Коллективной казнью. Все оставшиеся командиры выносят приговор, все участвуют в исполнении. Чтобы никто потом не мог заявить о непричастности.

Атмосфера на поляне изменилась. Предложение было жестоким, но в нем была железная логика. Коллективная ответственность — лучшая гарантия соблюдения договора.

— Третье — в финальном отборе каждый командир должен оставить в своей команде только самых сильных. Слабаков гнобим в глазах наставников, пусть умирают на аренах. Нет смысла тащить обузу на второй этап.

— Так всегда было, — тихо произнесла Млада Яросская. — И так будет всегда. Сильные выживают, слабые умирают. Закон природы.

— И последнее, самое важное, — Тульский выдержал драматическую паузу. — Нужно заранее выбрать командира объединенной команды Крепости. Сейчас, здесь, до того, как начнется борьба за власть и междоусобицы. Потому что потом будет поздно — сначала мы перережем глотки друг другу глотки, а затем другие Крепости — нам.

Вот оно. Истинная причина сбора. Все предыдущие пункты были лишь прелюдией к главному — борьбе за абсолютную власть над объединенной командой. Очевидно, что для Тульского это был ключевой момент, остальное особой роли не играло.

Тишина, повисшая после его слов, была красноречивее любых возражений. Каждый командир пришел сюда со своими амбициями, своими планами на власть. И теперь Тульский предлагал им добровольно отказаться от притязаний в его пользу — потому что именно себя он видел единственным достойным кандидатом.

Я почувствовал через связь нарастающее возмущение Ростовского. Его мышцы напряглись, рука инстинктивно потянулась к рукояти меча. Он тоже метил на место лидера и не собирался так просто уступать. Эмоции Юрия бурлили — гнев, разочарование, ощущение, что его недооценивают. Он был уверен, что заслуживает власти не меньше Тульского, может, даже больше. В конце концов, именно он сумел поднять нашу команду с предпоследнего места на четвертое.

Я мягко положил руку ему на плечо, передавая через прикосновение успокаивающий импульс.

— Не сейчас! — шепнул я, наклонившись вперед. — Дай им выговориться. Все решится в Крепости!

Первой не выдержала и встала Млада — командир девятой команды. Она была не особо красивой, но рослой и мускулистой девицей с длинными рыжими волосами и россыпью веснушек на широком лице. Она поднялась со своего места медленно, демонстративно. Каждое движение излучало вызов.

— Полагаю, что можно сразу перейти к обсуждению четвертого пункта, — с нескрываемой иронией сказала она, глядя Тульскому прямо в глаза. — Остальное — мишура. Давай, Ярослав, начинай рассказывать, какой ты замечательный, умный и сильный, а мы послушаем! Может, даже поаплодируем, если очень попросишь!

По поляне прокатились одобрительные смешки. Млада озвучила то, что думали все — Тульский созвал совет, чтобы утвердить собственную власть, прикрывшись заботой об общем благе.

Но Ярослав даже бровью не повел. Он медленно поднял над головой левую руку и демонстративно покрутил запястьем, чтобы все могли видеть мерцающие на нем пять рун. Золотое сияние на мгновение стало ярче, словно подчеркивая его превосходство.

— У меня пять рун! — уверенно произнес он, опуская руку. — И я каждого из вас в бараний рог согну. В честном бою, один на один. Кто-то сомневается?

Он обвел взглядом командиров, но никто не принял вызов. Даже самые сильные трех- и четырехрунники понимали, что против пятирунника шансов практически нет.

— А у меня — двадцать пять сантиметров! — сказал вечно улыбающийся командир четверок — Лель Шуйский и рассмеялся во весь голос.

— Не каждого согнешь! — внезапно возразил Борис Торопецкий, командир пятой команды, проигнорировав шутку Леля.

Торопецкий пытался выглядеть спокойным, но я заметил, как подрагивают его пальцы. Он собирался сделать что-то, о чем потом может пожалеть, но считал это необходимым. Долг чести — проклятие благородных людей.

— Среди нас есть еще один пятирунник, — продолжил Торопецкий, и все взгляды обратились ко мне. — Олег Псковский. Тот самый, кто может управлять Рунным камнем. Тот, без кого Крепость останется беззащитной.

Я поморщился. Если Торопецкий хотел отблагодарить меня за спасение собственной жизни и жизни своих кадетов, то сделал это топорно и совершенно не к месту. Руководить этим племенем озабоченных властью приматов не входило в мои планы. У меня была другая цель — отомстить Апостольному князю Псковскому за уничтожение моей семьи. Все остальное было лишь средством.

Десятки глаз уставились на меня. В них читалась целая гамма эмоций — зависть к моей силе, страх перед моими возможностями, расчет, как меня можно использовать, надежда, что я брошу вызов Тульскому. Я стал центром внимания, хотя меньше всего этого хотел.

Момент был критическим. Одно мое слово могло изменить расклад сил, спровоцировать конфликт, даже привести к немедленной драке. Я чувствовал напряжение, висевшее в воздухе — густое, почти осязаемое. Несколько командиров незаметно сместились, занимая более выгодные позиции на случай схватки.

Я смотрел на окровавленных ариев, с важными лицами обсуждающих судьбы мира, и видел детей в песочнице, делящих игрушечные замки. Они казались себе такими взрослыми, такими важными, такими значительными. Командиры! Лидеры! Будущие властители Крепости! А на самом деле — просто мальчишки и девчонки, играющие в войну.

Тульский с его пятью рунами и амбициями императора. Млада с ее грубой силой и желанием доказать, что женщина может быть не хуже мужчины. Ростовский с его планами и схемами, унаследованными от ненавистного отчима. Все они боролись за власть над горсткой полумертвых от усталости подростков в забытой богами Крепости.

Меня накрыло странное чувство. Губы сами собой растянулись в улыбке, и я с трудом подавил смех — не веселый, а горький, почти истерический. Мне вдруг стало смешно. Мне стало невыносимо, абсурдно смешно.

И я понял — все это не важно. Совершенно, абсолютно, категорически не важно. Командирство, власть, иерархия, статус — все это мишура, которая рассыплется