На острие скальпеля - Одри Блейк
– Он не хотел, чтобы мама видела его таким. Нет, нельзя сдаваться, еще рано. Я дам самую маленькую дозу, – умоляла Нора.
– Пойду принесу еще воды для ингалятора, – со вздохом сказала Маренко, и Перра не стал спорить.
Мышцы Поцци во время судороги теперь настолько твердели, что Норе пришлось накрыть маску бумагой на случай, если приступ случится в середине приема. Она молилась и с безудержным облегчением считала пульс, наблюдая, как выгнутое дугой тело юноши постепенно расслабляется и опускается на постель.
– Но нельзя же держать его на эфире несколько дней подряд, – заметил Перра с грустной и тихой жалостью.
Нору не заботило, чего ждать дальше, она думала только о том, что вот сейчас лицо Поцци не так сильно искажено ужасной ухмылкой из-за неумолимо напряженных мышц. Но через час у него случилась сильнейшая судорога, словно тело приберегло напоследок самые тяжкие мучения, которые хотело причинить своему хозяину, а теперь еще и удвоило их в наказание за попытку получить отсрочку.
Приехала мать Поцци, бледная, с красными глазами. Робко вошла в дом, словно страшась окружающей роскоши, сбитая с толку тем, что ее умирающий сын оказался в таком месте. Перра подвел ее к постели сына, объяснив, что они стараются, как могут, облегчить его страдания. Женщина кивнула, будто поняла, но, увидев сына, снова выгнувшегося в дугу, с искаженным в жуткой сардонической маске лицом и кровоточащим фиолетовым языком, вскрикнула и упала рядом, касаясь его лица, словно ища подтверждения, что это искореженное существо – ее мальчик. Нора отвернулась к стене и словно окаменела.
* * *
В четыре часа, после новой дозы эфира, Поцци, задыхаясь, смог выдавить для матери слова любви, прощения и прощания. Перра обнял Нору, которая плакала в углу комнаты, где больной не мог видеть ее страданий. Она подчинилась объятиям, не чувствуя утешения, но благодарная за поддержку, за возможность опереться на кого‐то. Потом она вполуха слушала священника, который пришел соборовать Поцци и обещать ему вечную жизнь. Почему‐то ласковые слова святого отца только раздражали. В семь спазмы прекратились. Тело Бартоломео содрогалось без передышки более часа. Одна нога подкосилась, и Перра понял, что от неослабевающего напряжения треснул позвоночник. Мать Поцци прижалась к Магдалине и завыла, разрываясь, как и остальные, между желанием, чтобы жуткие муки наконец прекратились, и надеждой, что Бартоломео все‐таки выживет.
Когда в восемь часов в разреженном, холодном воздухе Красного города разнесся звон колоколов Сан-Доменико, багровое лицо Поцци обмякло, а дрожь прекратилась. Глаза были полуоткрыты, а конечности остались скрюченными даже после смерти. Мать закричала и прижала голову сына к груди, вознося молитвы за спасение его души. Доктор Маренко с искаженным душевной болью лицом не покинула своего поста на перекрестке жизни и смерти и продолжала обнимать синьору Поцци, приглушая собой ее крики.
Не в силах смотреть, Нора выбежала из комнаты. Грудь сдавило так, что ей показалось, будто она заразилась столбняком от Поцци. Боль сгибала пополам, не позволяя как следует вдохнуть. Прибежавший Перра схватил девушку за руки, не давая отвернуться или упасть на пол, и терпеливо ждал, пока она снова сможет дышать.
– Отвезти тебя домой? – Глаза у профессора были красными и влажными.
Слово показалось ей странным. Оно ничего не значило. Домой куда? В съемное жилье в высоком здании рядом с базиликой? Или за моря, за горы в Лондон? Нора с недоумением посмотрела профессору в глаза, словно он говорил на языке, которого она никогда не слышала.
– Нет. Я… – Она сжала губы. – Сначала мне нужно кое-что записать.
– Элеонора… – Перра бросил на нее озабоченный взгляд, словно опасаясь, как бы последние два дня не повредили ее рассудок. Работа хирурга жестока. Разве она не жаловалась на это раньше? Но в мозгу родилось новое понимание, которое уже начало впиваться в сознание своими острыми щупальцами. Дозы. Давала ли она Поцци достаточно эфира? Прогнозы. А если бы она вспомнила об эфире до того, как мышцы начали деревенеть? Ей хотелось причитать, орать и ругаться на профессора Вентуроли. Невежество никого не спасает. Чем больше умеешь, тем лучше лечишь.
– Это не должно повториться. Никогда… – У нее перехватило горло. В груди невыносимо жгло. Нора задыхалась, и Перра обнял ее, прижавшись губами к макушке.
– Бедная девочка, тебе самой сейчас требуется присмотр и сочувствие. Возвращайся-ка ты домой, под крылышко своей миссис Фиппс.
Нора вдруг ощетинилась. Выпрямила спину, крепко стиснула зубы. Ничего‐то он не понял. Миссис Фиппс никогда не лезла к ней с сочувствием, даже когда воспитанница среди ночи навзрыд рыдала над учебниками, а лишь молча гладила ее по голове и уходила, оставляя наедине с тетрадью, залитой слезами. И сейчас старая экономка поняла бы, что Норе необходимо записать то, что она сегодня, только недавно поняла, иначе множество Поцци будут умирать снова и снова, тысячи раз в тысячах уголков мира.
– Да, пожалуйста. Домой. – Мысленно она видела Хораса: в глазах учителя стыли разочарование и усталость, воротничок расстегнут, галстук съехал набок. «Спасает только работа».
* * *
Когда миссис Фиппс разбудила ее, потрогав за плечо, в комнате было темно. Встревоженное лицо женщины искажал свет свечи.
– Что случилось? – пробурчала Нора, протягивая руку к саквояжу, книгам, записям.
Миссис Фиппс шикнула и перехватила ее протянутую руку.
– Ты плакала во сне, деточка, – прошептала она и нахмурилась еще сильнее, помогая Норе сесть. – И ведь даже не разделась. Дай я хоть помогу тебе снять корсет и надеть ночную рубашку. – Ее сильные, жилистые пальцы стянули воспитаннице блузку через голову и начали расшнуровывать корсет, точно так же, как экономка делала, когда та была подростком. Нора подчинилась ласковым прикосновениям, чувствуя, как морщинистые руки оглаживают ее кожу, словно умащивая. Навернулись новые слезы. Значит, все это было на самом деле? Как она теперь сможет снова засыпать, если будет каждый раз думать, что Поцци‐то уже не проснется никогда?
Миссис Фиппс между тем разобралась с корсетом и подала Норе накрахмаленную ночную рубашку. Пока девушка просовывала руки в рукава, домоправительница, вздыхая, наблюдала за каждым ее движением. Нора стянула юбку и снова села на кровать. Холодная ткань ночной рубашки немного остудила жар кожи. Встретившись взглядом с миссис Фиппс, девушка почувствовала, как глаза наполняются соленой влагой, и несколько капель упали ей на колени.
Нора открыла рот, мысленно пробуя слова на вкус, прежде чем высказать вслух:
– Я хочу домой.
Глава 25
Дэниэл расставил локти и вытянул руки, давая другим врачам и студентам знак отодвинуться. От волнения они подошли слишком
