Падшая - Александр Науменко
Спустя несколько дней, в тот вечер он шел к ней с странной легкостью. Впервые он нес не жалобы, а решение, надежду. Он хотел поделиться, сказать, что попробует. По-настоящему.
Дверь её квартиры в полуподвале была приоткрыта. Изнутри тянуло сладковатым, тошнотворным запахом увядших цветов.
Михаил вошел, чувствуя, как сердце проваливается куда-то в пропасть. Света не было. Только уличный фонарь выхватывал куски убогого быта. Пожелтевшие обои, старая кровать, видевшая множество клиентов, гора окурков, упаковки от таблеток.
— Ты дома?
Ему не терпелось поделиться, рассказать. И мужчина боялся, что у неё будет клиент. Но раз дверь не заперта, то…
— Где ты?
Она находилась в ванной. Вода переливалась через край, заливая грязный кафель. Она лежала без одежды, раскинув руки, словно распятая на воде. Вода была розовой. Вены оказались вскрыты.
Никакого света. Никаких крыльев. Никакой торжественности. Только грязная, липкая смерть в одиночестве.
Михаил сполз по стене, закрывая рот рукой, чтобы не завыть.
— Почему? — прохрипел он. — Ты же говорила… ты учила меня жить…
Взгляд скользнул от тела, застывшего спокойного лица в сторону. На запотевшем зеркале помадой было выведены слова. Буквы уже начали стекать вниз, превращаясь в слезы:
«Знай, я не пала. Я спустилась. А ты выбирай сам свой путь».
На полу, у сброшенной одежды лежало нечто белое. Подавшись вперёд, мужчина поднял пальцами белое перо. Оно было странным и тёплым, в ладонь длиной. И он не мог припомнить, какой птице то могло принадлежать.
А потом его взгляд заскользил по серым стенам с полками шампуня, натыкаясь на старый выцветший от времени и влаги плакат с ангелом, который поднимался к серым небесам, теряя перья…
— Лети, — прошептал он. — Лети, как птица… Лети, как самолёт… Лети, как ангел…
Михаил вышел на улицу. Дождь кончился, но мир не стал цветным. Он остался серым, холодным и жестоким. Разница была лишь в том, что теперь мужчина не чувствовал себя частью этой серости. Он чувствовал ярость. Ярость на смерть, на слабость, на самого себя.
Она не была ангелом с картинки. Она была жертвой, принесенной, чтобы разбудить одного слепого идиота.
Он шел домой пешком, опустив голову. Квартира встретила его привычной тишиной. Марина спала на диване в зале, положив голову на сложенные руки, облакотившись на подлокотник. Тихо работал телевизор. Рядом на журнальном столике стояла недопитая кружка остывшего чая и таблетки от давления. Михаил посмотрел на её уставшее лицо, на седые корни волос, которые она не успела закрасить. Впервые за годы он увидел не «жену-пилу», а испуганную женщину, которая тащит на себе груз, непосильный для одного.
Он не стал её будить громкими речами. Он просто взял плед и осторожно укрыл её. Марина дернулась во сне, пробормотав что-то злое, но, почувствовав тепло, затихла.
Михаил прошёл на кухню, подходя к раковине. Гора грязной посуды, памятник их взаимному равнодушию. Он закатал рукава, включил воду и начал мыть. Молча. Методично. Смывая жир с тарелок, он представлял, как смывает грязь со своей жизни.
Дверь детской скрипнула. В проеме стоял Денис. Бледный, в наушниках на шее, с красными глазами. Он смотрел на отца, моющего посуду в три часа ночи, как на пришельца.
— Ты чего? — хрипло спросил сын. — Опять напился?
Михаил выключил воду и вытер руки. Повернулся.
— Нет.
— А где мама?
— Спит. Тише.
Денис хмыкнул, собираясь уйти обратно в свою нору.
— Сын, — тихо окликнул Михаил.
Парень замер, не оборачиваясь. Плечи напряжены, как струны.
— Я завтра не пойду на работу. Возьму отгул.
— И что? Будешь пилить меня за оценки?
— Нет. Я хочу, чтобы ты показал мне те рисунки. Черные. Которые в рюкзаке.
Сын медленно повернулся. В его взгляде был страх и недоверие загнанного зверька.
— Зачем? Чтобы сказать, что я псих?
— Чтобы понять, — посмотрел сыну прямо в глаза отец. — Я, кажется, тоже начал видеть этот мир в черном цвете. И мне нужен кто-то, кто научит меня в этом ориентироваться.
Денис молчал минуту, которая показалась вечностью. Потом шмыгнул носом и едва заметно кивнул.
— Ладно. Но они… криповые.
— Я как-нибудь это переживу.
Михаил остался на кухне один. Он подошел к окну. Темнота никуда не делась. Проблемы никуда не исчезли. Завтра нужно будет объясняться с начальством, платить ипотеку, лечить мать. Но касаясь стекла лбом, он почувствовал, что внутри больше нет той убивающей пустоты. Там был маленький, дрожащий, но живой огонек.
На подоконнике, с той стороны стекла, сидел мокрый, взъерошенный голубь и смотрел на Михаила внимательным, серым глазом. Михаил усмехнулся.
— Я понял, — одними губами произнес он в темноту, сунув руку в карман, нащупывая перо найденное в ванной. — Я выбрал.
Он выключил свет на кухне. Темнота перестала быть страшной. Она стала просто фоном для завтрашнего рассвета.
