За тридевять земель - Иван Михайлович Байгулов
В ухе моем что-то треснуло, пронзительная боль ударила в голову.
Я взвыл и, пересиливая боль, повернул голову. Надо мной стояла тетка Серафима.
— От ведь разбойник! — крикнула она и, видно, воздала бы мне все, что положено человеку с таким прозванием. Но, на мое счастье, водилась у ней привычка всплескивать в гневе руками, и она на миг отпустила ухо. Я кинулся к дому. Тетка Серафима хватнула уже пустое место, а когда я вскарабкался на заплот и свалился в нашу ограду, меня настиг ее растерянный вопль:
— Держите вора, ради бога!..
Судя по этому воплю, дело принимало худой оборот. Если тетка Серафима поминала бога, она зачисляла его в свидетели, и тогда уж ничто не могло сбить ее с затеянного. Теперь она, конечно, хотела выдрать меня и доказать, что сделала это не напрасно. Правда, я еще рассчитывал улизнуть на улицу, но навстречу мне, заступая дорогу к распахнутой калитке, шла мать; сзади настигала тетка Серафима.
— Что ты там наделал? — встревожилась мать.
— Ничего, мамонька, — растерянно пролепетал я.
В голосе матери мне почудилась чуть заметная участливость, и я вдруг уверовал, что она оборонит меня от разгневанной тетки Серафимы.
Подбегая к матери, я уже ощущал на своей голове ее шершавые руки. Они были всегда невесомо легкими, и я без оглядки ринулся под их спасительную защиту, но тотчас отпрянул в сторону.
Мать ухватилась за то же, намаянное, ухо. В нем что-то еще раз хрустнуло. Из глаз моих брызнули слезы. Мать непременно хотела дознаться, чем я навлек гнев тетки Серафимы; ухо мое, казалось, удлинилось, из-за боли я оправдывался невпопад и все-таки, наверно, сумел бы доказать, как невелика моя провинность, если б не подоспевшая тетка Серафима. Она, запыхавшись, сообщила, что я вор и разбойник, а потом уточнила:
— Полгряды моркови выпластал, милушка, полгряды, господь с ним.
По ее словам, господь будто бы был свидетелем моих разбойничьих дел. «Он, голубчик, все видит», — твердила тетка Серафима, и я понял, что мне несдобровать. Мать с некоторых пор относилась к богу с таким же почтением, как к бригадиру, и, подтверждая мою догадку, больно поддала мне по затылку.
— А ты его по заднице, по заднице, милушка, — посоветовала тетка Серафима. — Глядишь, наука-то надольше сохранится.
Мать, должно, поверила, что моя задница памятливее уха, отпустила меня и огляделась, чтобы найти какую-нибудь хворостинку. Но я еще не забыл, как попало мне голиком за разорванные на рыбалке штаны, и опрометью кинулся в огород.
— Ну, погоди, я тебе вечером остатнее додам! — сердито пообещала мать из ограды и, должно быть, не бросилась догонять меня лишь потому, что торопилась на работу.
В огороде я забрался в высоченную подзаборную траву. Тут я, каждый раз в новом месте, безбоязненно пережидал гнев матери, а теперь опасался, что тетка Серафима, того и гляди, подобьет мать найти меня, и настороженно прислушивался к доносившемуся из ограды разговору.
Тетка Серафима все еще жаловалась, что я сделал на ее гряде «настоящую пустынь», и она, даст бог, соберет теперь, против прежних лет, лишь четверть урожая.
— Я ведь, милушка, только овощью и жива. Капусты нарежу да другого чего припасу, а нынче хоть караул кричи, — охала тетка Серафима и, должно быть, скорбно качала головой: дескать, разнесчастная она баба и вконец обездоленная.
Мать виновато поддакивала.
— Гляди-ка, разошелся негодник. — Но, видно, не верила, что я так основательно разорил гряду, удивлялась: — А вроде не водилось за ним раньше такого-то…
— Э, милушка, на что доброе их нет, а на худое дело у них умишка хватает, — перебила тетка Серафима и начала виноватить всех моих товарищей. Они, дескать, как и я, тоже отпетые разбойники, потому как обчистили у ней третеводни огуречную грядку. И хоть меня средь тех разбойников тетка Серафима будто бы не приметила, однако посоветовала матери не спускать с меня глаз, а не то якобы свихнусь я в один момент и пойду по воровской дорожке.
— Вот я ему задам еще! — снова накаляясь гневом, сказала мать.
Я притих. Нудил над головой шмель, на изгороди свистела и поскакивала трясогузка, а со двора не доносилось ни голосов, ни единого шороха. Это не предвещало ничего хорошего. Остатнее наказание, чего доброго, могло перепасть сейчас же, и я, на всякий случай, прикинул, как быстро смогу добежать до речки. Там меня не нашли бы ни мать, ни тетка Серафима, но тут звякнула щеколда калитки, и я понял, что обещанная взбучка откладывается до вечера.
Теперь я мог заняться собой.
Я ощупал ухо. Оно все еще горело, саднило, а если я касался его слишком неосторожно, боль отдавала в голову.
Бездетная тетка Серафима, видно, совсем не знала, где у ребятишек самое болькое место. Из-за этой ее неосведомленности я пострадал куда больше, чем если б отодрали меня по заднице. Однако боль понемногу проходила, и на смену ей пришла обида. Я решительно не мог взять в толк, отчего тетка Серафима возвела на меня напраслину и почему мать надрала мне ухо, даже не узнав, так ли велика моя вина, как говорила о ней соседка. От такой явной несправедливости у меня, как во дворе, брызнули из глаз слезы.
Но плакать пока было без пользы. Слезы следовало поберечь до вечера, когда нависнет надо мной угроза остатнего наказания и надо будет отвести беду криком и хоть какой-нибудь сыростью из глаз.
Приняв такое решение, я, как во все свои летние дни, отправился на речку.
Из небольшого омутишка я без особой охоты потаскал удочкой пескариков, поел перезрелой кисленки. Но вскоре в животе у меня опять что-то сдвинулось с надлежащего места. Знак этот заставил меня отказаться от намерения поискать еще какую-нибудь съедобную травку, а так как обида окончательно отвратила меня от недополотой грядки и от всякой прочей домашней работы, мне не оставалось ничего другого, как пойти в дом.
На полатях я «вывел»
