Тень против света. - Сира Грин
Врач помог мне приподняться и устроил поудобнее, опирая на спинку кровати. Теперь я смогла рассмотреть его как следует. Тёмные, густые волосы без единого проблеска седины контрастировали с лицом, испещрённым мелкой сеточкой морщин — возраст легко угадывался в районе пятидесяти. Его карие глаза смотрели мягко и глубоко; казалось, они умеют слушать тишину и понимать то, что не выразить словами. Он протянул мне стакан воды. Я едва не вырвала кружку из его рук и жадно приникла к краю, буквально вливая в себя влагу. Один стакан… второй… третий… Лишь после четвёртого невыносимое жжение в горле утихло, а ощущение, будто я глотала песок, наконец исчезло.
— Как вы себя чувствуете? — спросил мужчина, когда я обессиленно откинулась назад, вытирая губы тыльной стороной ладони.
Мой собственный голос показался мне чужим — надтреснутым, шершавым, точно старая пластинка.
— Странно, — выдавила я, прислушиваясь к отголоскам боли. — Тело ноет, голова… раскалывается. И я… — я запнулась, не решаясь произнести вслух то, что казалось абсолютным безумием. — Я ничего не помню. Совсем ничего.
Врач не вздрогнул. Он не охнул, не вскинул брови в изумлении. Его лицо осталось непроницаемым, даже уголки глаз не дрогнули. Возникло пугающее ощущение, что он не просто не удивлён — он заранее ждал именно этих слов.
— Вы находитесь в центральной городской больнице Верлинга, — произнёс он ровным, почти механическим тоном, словно зачитывал запись из истории болезни. — Ваше имя — Саманта Зинвер.
Имя обрушилось на меня, как удар под рёбра — тяжёлый, внезапный, выбивающий дыхание. На его фоне недавняя головная боль показалась лишь слабым эхом, детской прелюдией к настоящей муке. Это имя звучало знакомо до боли — слишком знакомо, — но одновременно чуждо, неправильно, словно надетое не на ту душу. Моё — и в то же время не моё. Запретное. Неверное. Словно кто-то произнёс его вслух, нарушив невидимый запрет. Я не стала спорить. Не возразила, не оттолкнула эти слова. Лишь коротко мотнула головой — жест резкий, почти механический, будто пыталась стряхнуть с висков липкую паутину мыслей и одновременно показать врачу, что услышала. Но дальше этого движения понимание не продвинулось ни на миллиметр.
— Как я здесь оказалась? — голос вышел хриплым, едва слышным.
Врач замер. Всего на мгновение — крохотную, почти незаметную долю секунды, — но в этой паузе вместилось нечто тяжёлое, вязкое. Словно он мысленно перебирал стопку возможных ответов, взвешивал каждое слово, решая, какую долю правды мне можно отдать, а какую следует оставить в тени. Молчание стало густым, осязаемым, как остывшая смола.
— Вы упали с крыши, — сказал он наконец, спокойно, без интонаций. — С десятого этажа.
Лицо моё вытянулось, застыло в нелепой, натянутой маске. В голове вспыхнула одна-единственная, яркая, как вспышка молнии, мысль: бред. Абсолютный, непроницаемый, запечатанный наглухо бред. После падения с десяти этажей не выживают. От человека остаётся лишь размазанное пятно на асфальте, которое потом собирают по частям в чёрные пакеты. Смех — короткий, рваный, больше похожий на всхлип — застрял где-то под рёбрами, колол острыми краями, но не вырвался наружу.
— Вы уверены? — прошипела я, чувствуя, как протест вырывается наружу, как горячая волна. — Именно с такой высоты? — Нервный смешок всё-таки сорвался, сухой и резкий. — Меня бы соскребали с асфальта шпателем!
Он даже не моргнул. Продолжил тем же ровным, бесстрастным голосом, будто моя вспышка была всего лишь лёгким шумом на фоне кардиограммы.
— По словам очевидцев, вы падали вместе с молодым человеком. Оба. Ваше выживание… и то, что у вас почти нет серьёзных травм… иначе как чудом это назвать сложно.
Чудо.
Слово вонзилось в сознание, как ржавый гвоздь. Подходящее. Пугающее. Слишком громкое. Оно не желало укладываться в голове, сопротивлялось, скрежетало по нервам. Я заставила себя медленно выдохнуть, утопила это странное, колючее чувство глубже, под рёбра, и задала следующий вопрос — цепляясь за него, как за последнюю тонкую нить, способную удержать меня от падения в окончательную пустоту.
— И как долго я… была без сознания? — голос дрогнул на последнем слове, словно само произношение этой фразы требовало усилий.
— Ровно неделю, — ответил врач всё тем же ровным, почти бесцветным тоном.
Я выдохнула — медленно, с явным облегчением, будто внутри распрямилась туго натянутая струна. Неделя. Всего семь дней. Это звучало почти по-человечески. Не месяц, не годы, не вечность. Терпимо. Выносимо. Я даже позволила себе на мгновение закрыть глаза, чувствуя, как воздух мягко проходит через горло, уже не царапая.
— А парень?.. — вопрос вырвался сам собой, опередив любую осознанную мысль. Если чудо коснулось меня, то оно должно было коснуться и его. Иначе всё теряет смысл. Иначе я одна упала в эту пропасть.
Врач не заставил ждать.
— Состояние стабильное, — произнёс он спокойно, без лишних эмоций. — Он пришёл в сознание два дня назад.
Напряжение, которое всё это время сжимало грудную клетку стальным обручем, вдруг ослабло. Петля, незаметно затянувшаяся вокруг сердца, медленно разжалась. Из глубины груди вырвался тихий, почти невольный вздох — звук, который я сама едва услышала. Он был похож на первый настоящий вдох за долгое время.
— А с памятью…?.. — последние слова я почти прошептала, боясь, что ответ разобьёт и эту последнюю тонкую опору.
Мужчина чуть помедлил — не из жалости, а словно подбирая точные слова.
— Ретроградная амнезия. Он помнит момент падения — утверждает, что падал вместе с девушкой. Но кто она… кто он сам… этого он не знает.
— Понятно… — выдохнула я. Слово прозвучало тихо, чуждо, будто принадлежало не мне.
Я опустила взгляд на собственные руки. Пальцы, не слушаясь, переплетались, цеплялись друг за друга, сжимались в замок, разжимались и снова сплетались — маленький, бессознательный танец тревоги, который я уже не пыталась скрыть. Кожа на костяшках побелела от напряжения.
— Я сообщу ему, что вы пришли в себя, — продолжил врач, не повышая голоса. — Вам стоит встретиться. Иногда такие встречи… возвращают осколки.
— Почему-то мне кажется, что это ничего не изменит, — ответила я. Улыбка, которую я попыталась
