Чужачка в замке Хранителя Севера - Лари Онова
— Даже не знаю, что вам сказать, — миссис Фэйрфакс растерянно улыбнулась, отчего морщинки у её глаз стали глубже. — Вы же после болезни. Ещё не окрепли, бледная, как полотно. Вам бы поспать да поесть, нагулять румянец. Вон как исхудала, в чём только душа держится.
— Прошу вас, найдите мне какое-нибудь занятие, — я умоляюще сложила руки, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Я схожу с ума от тишины. Мне нужно занять руки, чтобы освободить голову.
— Я подумаю, что можно сделать, — экономка задумчиво покачала головой, теребя крахмальный передник. Я не стала спорить, лишь благодарно сжала её сухую, тёплую ладонь.
На следующий день меня отправили на кухню. Здесь царил иной мир — мир жара, запахов и грохота посуды. Кухарка, миссис Грин, женщина необъятных размеров с руками, похожими на окорока, сначала смотрела на меня с нескрываемым подозрением. Ей казалось, что «белоручка» только испортит продукты. Но увидев, как ловко я управляюсь с тестом для пирогов, как уверенно мои пальцы защипывают края, создавая узорчатую косичку, она смягчилась.
— У вас лёгкая рука, леди, — одобрительно заметила она, наблюдая, как я раскатываю тонкий пласт теста, припорошенный мукой. — Тесто любит тепло и доброе сердце.
Служанки, молоденькие девушки с раскрасневшимися лицами, поначалу смущались в моём присутствии, замолкали и переглядывались. Но вскоре привыкли, и кухня наполнилась не только ароматом корицы и печёных яблок, но и тихим женским смехом, которого мне так не хватало.
К полудню, когда кухонный чад становился невыносимым, я уходила в конюшню. Там, в полумраке, пахло кожей, овсом и терпким, животным теплом. Слышалось размеренное постукивание копыт и уютное фырканье. Я брала жёсткую скребницу у Тама, вечно взъерошенного мальчишки с соломой в волосах, и принималась за работу.
Я чистила гнедых, рыжих, серых гигантов, чувствуя, как под их шкурой перекатываются мощные мышцы. Лошадь дышала мне в ладонь горячим паром, щекотала губами, выпрашивая угощение. На шерсти после моих стараний оставались наэлектризованные круги, похожие на солнечные блики на тёмной воде. Я училась говорить с ними — негромко, уверенно, успокаивая и их, и себя. И когда старая кобыла Мха доверчиво прижималась бархатными губами к моим косам, я смущённо оглядывалась и тихо смеялась — впервые за долгое время искренне.
Иногда, когда северный ветер был особенно жесток, я всё же выбиралась в сад. Старик Иэн, садовник, похожий на древний узловатый дуб, показывал мне, как пригибать ветви смородины и укрывать их соломой от грядущих морозов. Мы рыхлили промёрзшую землю между кустами роз, где, вопреки сырости и ветрам, ещё трепетали ржаво-алые, последние осенние бутоны — такие же стойкие и одинокие, как и я сама.
Мои ногти почернели от земли, в волосах застревала шелуха, руки грубели. Но всё это было лучше, чем сидеть в пустых покоях и слушать, как разрастается пустота, как древний замок дышит затаённой болью, отражая мои собственные страхи.
Казалось, за месяц, проведённый в этих трудах, моя жизнь наладилась, обрела хрупкое равновесие. Но стоило мне подумать, что я нашла свой маленький уголок спокойствия, как судьба безжалостно развенчала мои иллюзии.
В один из дней тяжёлые ворота с натужным скрипом распахнулись, и во двор, гремя железом, въехала кавалькада. Я наблюдала за прибытием со стороны, спрятавшись в тени у входа в конюшню, прижимая к груди корзину с инструментами.
Звон шпор, блеск дорогих лат, резкий голос трубача на стене, солнечные блики на полированных шлемах — всё это грубо нарушило привычную, сонную тишину замка. Это было вторжение ярких красок в наш монохромный мир.
В центре процессии, на изящной белой кобыле, восседала женщина ослепительной красоты. Стройная, с осанкой королевы. Её гладкие светлые волосы выбивались из-под капюшона, вспыхивая золотом под свинцовым северным небом. Её мех был дорогим и тонким, слишком изысканным для наших суровых краёв, словно она явилась из сказки о вечном лете.
Хозяин замка лично вышел ей навстречу. Хранитель Севера, как всегда, был в чёрном, мрачный и величественный, словно неприступная скала. Но стоило красавице спешиться, как она тут же оказалась рядом с ним, словно имела на это полное право.
Я затаила дыхание, поймав себя на том, что жадно ловлю каждую деталь. Я заметила, как Дуглас наклоняется к ней чуть ближе, чем позволял этикет, как терпеливо выслушивает её щебетание, хотя обычно его взгляд холоден и отстранён.
Она, смеясь, положила руку в перчатке ему на предплечье, что-то шепнула, глядя снизу вверх сияющими глазами. Я вздрогнула от звука её смеха — чистого, переливчатого, как колокольчик. Дуглас не отстранился. На мгновение мне показалось, что уголок его губ дрогнул, и суровое лицо озарилось подобием улыбки.
Сердце кольнуло острой ледяной иглой. Чувство собственной ничтожности уязвило меня. Я поспешила укрыться в замке, чувствуя себя серой, перепачканной в земле мышью на фоне этой сияющей райской птицы.
В тот день я не пошла в сад. Руки опустились. Чтобы хоть как-то заглушить мысли о прекрасной гостье и о том, как смотрел на неё Дуглас, я отправилась в библиотеку. Мне нужна была книга — любая, самая скучная, лишь бы буквы вытеснили из головы образ золотых волос и белоснежной улыбки.
Забравшись в самый дальний угол, скрытый массивными дубовыми стеллажами, пахнущими пылью и старой кожей, я попыталась читать. Строчки расплывались перед глазами. Вдруг массивная дверь резко распахнулась, впуская в тишину библиотеки гулкие шаги.
Я замерла, вжавшись в спинку кресла, и запретила себе даже дышать. Голоса Дугласа и его старого друга, управляющего Родрика, я узнала мгновенно.
— ...ты должен прекратить это самобичевание! — голос управляющего звучал настойчиво, почти гневно. — Элайна давно мертва, Дуглас. Ты жив. И Северу нужна хозяйка. Живая хозяйка, а не призрак в склепе!
— Не начинай, — глухо рыкнул Дуглас. Я услышала звон стекла — он плеснул вином в кубок. Звук был резким, нервным.
— Я вижу, как ты на неё смотришь, — не унимался Родрик, и каждое его слово вбивалось в меня, как гвоздь. — Впервые за столько лет в твоих глазах что-то зажглось. Ты словно очнулся от долгого зимнего сна. Я вижу, как ты провожаешь её взглядом.
Я сжалась в комок, закусив губу до крови. О ком они говорят? Конечно же, о той златовласой леди, которая приехала сегодня. О ком же ещё?
— Это наваждение, — ответил Дуглас, и в его голосе звучала такая неприкрытая мука, что мне захотелось выйти и утешить его, но страх
