Развод. Дальше - без тебя - Ария Гесс
Папка, финансовая отчётность, суммы, которые нигде не отражены… Где она вообще это взяла?
Хотя чему я удивляюсь?!
Конечно же, это Павел…
Тяжелый ком сжимает горло. Я не могу думать ни о чем, кроме этого, не могу избавиться от тошнотворного ощущения того, что меня предал мой ребёнок. От этой мысли становится хуже всего.
Я подношу дрожащую руку к глазам и протираю глазницы. Еще вчера вечером между нами была теплота, нежность, признание, прощение… она сказала, что у неё никого нет ближе, чем я. Это все было игрой…
Жестокой игрой.
Я почти не контролирую движений. Достаю мобильный и, сжимая его так, что костяшки белеют, набираю номер Милы.
Она берет трубку практически сразу, но я слышу в её голосе напряжение.
— Мама? Ты уже приехала? Я как раз хотела к тебе зайти, нужно поговорить.
— Мила, — я стараюсь говорить ровно, но голос все равно дрожит, — я жду тебя в кабинете.
— Мам, все хорошо? — на том конце явное недоумение. Боится, что ее игра окончена? Так я не в ресурсе сейчас играть, она в любом случае будет окончена.
— Ко мне в кабинет, я сказала, — добавляю жестче и кладу трубку, прижимая телефон к груди. Внутри все горит от лютого бешенства, произрастающего из внутренней боли.
Я открываю окно и делаю глубокий рваный вдох. И стою напротив него до тех пор, пока дочь не заходит. Где-то минут через пять, она стучит в мой кабинет.
— Войди, — говорю, стоя к ней спиной.
— Мам, что… — начинает Мила взволнованно, но я жестко перебиваю ее.
— После стольких ссор, расставаний, боли и почти вновь найденной близости, ты действительно смогла найти место, в которое ударила больнее всего, — я медленно поворачиваюсь, обнажая ей свое состояние, что отражается в моих глазах. Мила меняется в лице, словно ей тоже больно… но я больше в это не верю. — Когда я была уверена в тебе, ты воткнула мне нож в спину.
— Нет, — машет головой. — Мамочка, нет!
— Собери свои вещи и переезжай к отцу. В компании ты тоже больше не задержишься, — холодно отрезаю я, видя, как в глазах дочери появились слёзы.
Я могла разозлиться на неё, накричать, поругать… но ощущение опустошённости сильнее.
— Мамочка, я тебе все расскажу, как раз за этим и пришла.
— Сколько раз я делала это? Сколько раз слушала тебя и считала, что наши отношения еще можно вернуть?
Мила подходит ко мне, но я взмахом руки останавливаю ее.
— Выходи. Я исполню твое желание — отпущу тебя к твоему отцу и оставлю в покое. Для этого не нужно пытаться посадить меня за решетку, Мила.
— Что? — выражение лица дочери выражает почти искреннее удивление. — Мама, за какую решетку, что… Господи, я же… я же знала, что в них что-то не так. Папа просил вложить их в наши годовые финансовые отчеты, но я не сделала это! Я положила их на стол в архиве, чтобы узнать у тебя или у Людмилы Сергеевны, что с ними делать, но мне позвонили с учебы, и мне пришлось выйти, — Мила плачет, судорожно рассказывая и заикаясь, а я с замиранием сердца слушаю ее, а потом нажимаю на кнопку и прошу пригласить ко мне Людмилу Сергеевну.
— Мам, ты… ты мне не веришь? Я… я это заслужила, — опустив голову, она нервно сжимает свои руки.
Спустя минуту, в кабинет, словно ураган, врывается Людмила Сергеевна.
— Мария Львовна! — запыхавшись, кладёт руку себе на грудь. — Ради Бога, вы меня извините, что я внесла смуту, особенно, — она смотрит на Милу, поджимая губы, — я не видела твоего старого сообщения, и позвонила твоей маме, чтобы высказать свои опасения по поводу документов на твоем столе. Я не знала, что ты принесла их нам.
Мила поднимает на неё красные глаза, а потом переводит их на меня.
— Мам, — произносит уязвлено. — Я бы никогда такого не сделала.
Поднимаясь со стула, я, сжав силой зубы, быстрыми шагами подхожу к дочери, раскрываю объятия и ловлю ими вжавшуюся в мою грудь дочь.
— Мамочка, я бы никогда… — хнычет она, сжимая мою рубашку, — после того, как я увидела реальное отношение папы к тебе, я многое переосмыслила. Как и то, что кроме тебя у меня на самом деле никого нет. Разве могу… Мамочка, разве я могу. Если тебя у меня заберут, — она, окончально расстроившись, начинает сотрясаться, и я тоже невольно начинаю плакать.
Кивнув Людмиле Сергеевне, что та может быть свободна, я опускаюсь вместе с дочерью на диван и прижимаю ее к себе.
— И ты прости меня, — извиняюсь, поглаживая ее по спине и успокаивая.
Сейчас все те мысли, что я о ней думала, кажутся такими ужасными, такими грязными, которые я лично привязала к лицу своей дочери.
— Я сама виновата, — успокоившись, говорит Мила. — Когда я нужна была тебе больше всего, я только обвиняла тебя. Но тогда я действительно думала, что ты ничего для нашей семьи не делала. И лишь когда потеряла тебя, поняла, насколько сильно я ошибалась. Мам, мне не просто стыдно, — она поднимает на меня глаза. — Я каждый день буду находиться рядом с тобой, плечом к плечу, и делать все, чтобы заново заслужить твое доверие.
Я целую ее в лоб и обещаю, что все будет хорошо.
— Мила… — я едва шепчу, — почему он дал их тебе? Почему ты взяла?
— Он сказал, что боится прийти к тебе сам, что ты его снова начнешь унижать. Что тебе не хватает компании, ты хочешь уничтожить его морально, а он все-таки мужчина.
— Мужчина не посылает делать грязное дело собственную дочь, — с ненавистью говорю я, — но в чем-то он прав. Уничтожен он будет. Собственными позорными действиями.
56
1 месяц спустя
Месяц. Именно столько времени прошло с того дня, когда моя жизнь, казалось, окончательно рухнула, а потом, словно феникс, начала возрождаться из пепла. Наши отношения с Милой стали налаживаться. Она действительно стала плечом к моему плечу, раз за разом показывая мне свое старание и сожаление.
Она не просто работала, она горела, вникая в каждую мелочь, чопорно изучая структуру компании, функции управления, основы ведения бизнеса. Она была со мной рядом, каждый день доказывая, что достойна этой компании в будущем, и я чувствовала, как с каждым днем уходит моя тревога, уступая место уверенности.
Что насчёт Марка… Кажется, наше с ним счастье стало еще глубже, еще прочнее. Он стал моей страстью, моей любовью, моей гаванью, тем единственным человеком, рядом с которым
