Человек государев 4 - Александр Горбов
При виде Кучкова Еремеев помрачнел и объявил:
— Я молчать не стану, так и знай! Кабы хватило ума сообразить, что в этих ящиках на самом деле лежит, давно бы всю вашу шайку-лейку с потрохами сдал! С простыми ворами я знакомство водил, не скрою. А к такому, что до Государевой Коллегии касательство имеет, сроду не приближался. И приближаться не намерен.
Во время допроса Еремеев действительно искренне старался нам помочь. Кучков, надеющийся на снисхождение, тоже. Но вытянуть удалось немногое.
По сути, всё, что мы узнали: некто, носящий маску оперного певца и любитель ямайского рома, о котором говорила горничная Лепёхина, — одно и то же лицо. Кучков тоже вспомнил, что во время личных встреч «певец» любил рисовать непонятные знаки и замысловатые картинки.
Когда мы уже заканчивали, в сыскное позвонил Ловчинский.
На почте по его приказу проверили регистрационные журналы. Посылки на имя Еремеева отправлялись из разных мест, как правило, городов, находящихся недалеко от Москвы: Мытищ, Люберец, Подольска. Отправителем посылок неизменно значился Леонид Витальевич Совинов.
Ловчинский дозвонился до почтового отделения в Мытищах, последняя посылка была отправлена оттуда. Служащий, принимавший посылку, вспомнил, что принёс её пожилой китаец, едва говорящий по-русски. Адрес назначения и обратный адрес служащий списывал с бумажки, которая у китайца была с собой. На расспросы о знаменитом певце посланник только кивал и улыбался. Адресом отправителя была указана Большая Дмитровка.
Леонид Витальевич Совинов действительно проживал по указанному адресу, в этом Ловчинский убедился лично.
Без особого удивления он узнал у швейцара, что как минимум в половине случаев в дни, когда отправляли посылки, Совинов находился где угодно, только не вблизи Москвы. Певец был на гастролях в крупных российских городах, а то и за границей. Ну и, разумеется, никакого слуги-китайца швейцар у Совинова отродясь не видел.
— Я сейчас еду в отдел, — закончил Ловчинский. — Буду звонить в Подольск, Люберцы и далее по списку, вдруг узнаю что-то новое. Хотя, откровенно говоря, сомневаюсь.
— Мы тоже почти закончили, скоро назад поедем, — сказал я. — В отделе увидимся.
— Пусто? — спросил Колобок, когда я положил трубку.
— Увы, — вздохнул я.
— Ну, что поделать. Видать, хватит с нас на сегодня рождественских чудес, пора и честь знать… Да не горюй, Миша, — Колобок хлопнул меня по плечу. — Поймаем мы этого мерзавца! Сердцем чую: либо скоро на след нападём, либо сам он глупостей наделает да в западню влетит. Кольцо-то вокруг него всё крепче сжимается… Меня чуйка ещё ни разу не подводила.
Попрощавшись с Щегловым, мы отправились назад в управление.
Спрыгнув с дрожек, увидели, как из дверей на широкое крыльцо выходит истопник Семёныч, выше головы нагруженный большими размалеванными листами плотной бумаги.
Листы норовили свернуться в трубку. Истопник их придерживал и бормотал сквозь зубы нечто мало похожее на рождественские псалмы.
— Семёныч! Это что ты такое тащишь? — окликнул кучер.
— Газеты, будь они неладны, — отозвался истопник.
— Да какие же это газеты?
— Да мне откуда знать? Я господских делов не ведаю. Меня позвал господин Круглов из пятого отдела и говорит: вот, Семёныч, собери да в печах пожги! А как я ему этакую дуру в печку засуну? Это надо на мелкие части рвать. Добро бы ещё одна или две, а их вона сколько! Проще уж на двор вытащить да в бочку запихнуть, где дворник мусор жгёт…
— Погоди, Семёныч. — Я присмотрелся. — Пётр Фаддеич, вы только полюбуйтесь! Это ведь стенгазеты. Вон и заголовок видно: «Даёшь усиление контроля за применением артефактов!»
— Они, окаянные, — подтвердил Семёныч. — Эти самые газеты и есть! В пятом отделе все коридоры ими были оклеены, я ещё утром, когда печи топил, видал. А нынче — мать честная! Все изодранные на полу валяются. Барышня у них там на четвёртом этаже есть — такая, собою видная, — так она эту газету ажно каблучками топтала. Чтоб ты, говорит, провалилась, проклятая! Сколько раз меня заголовки переписывать заставляли!
— Анна Никитична, — ухмыльнулся Колобок. — Темпераментная особа. Она в управлении недавно, видать, поэтому стенгазету на неё взвалили.
Мы вошли в здание. Перед тем как отправиться в свой кабинет, не отказали себе в удовольствии заглянуть на четвёртый и пятый этажи.
Там уборщицы подбирали с пола обрывки стенгазет и отмывали стены. По коридорам бегали счастливые сотрудники, перетаскивая обратно вещи и документы.
На четвёртом этаже посреди коридора беседовали сухопарый господин в пенсне, который пытался возражать Громову на общем собрании, и щёголь лет тридцати с напомаженными волосами и золотой цепочкой часов поверх мундира, пошитого из самого дорогого сукна.
— Прошу вас, Ипполит Валерьянович, позволить мне остаться на том месте, куда я уже перенёс вещи, — говорил щёголь. — Я их полдня перетаскивал! А теперь ещё полдня потрачу на то, чтобы обратно тащить.
— А я вас предупреждал, Артемий, голубчик, что всякому распоряжению, исходящему от руководства, прежде нужно дать отлежаться, а потом уж выполнять. Ежели, конечно, к тому моменту руководство распоряжение не отменит. Вы меня не послушали, поспешили — и вот результат.
— Да я думал, вы пошутили! — Артемий всплеснул руками. — Неужто я мог подумать, что вы это серьёзно?
— Зря, голубчик, зря. С распоряжениями руководства я никогда не шучу и вам не советую.
— Странные вещи вы говорите, Ипполит Валерьянович, — Артемий прищурился. — Мне отчего-то кажется, что ежели о таком вашем умонастроении узнает новый начальник управления, он навряд ли обрадуется.
— А мне вот отчего-то кажется, что новому начальнику управления неоткуда узнавать о моих умонастроениях, — усмехнулся Ипполит Валерьянович. — Сам я ему о них не расскажу и от вас, как человека благородного и порядочного, ничего подобного не ожидаю. Или же я ошибаюсь?
Артемий сердито засопел.
— А ежели всё же о моих умонастроениях станет известно господину Коршу, он, смею вас заверить, не удивится, — всё с той же усмешкой продолжил Ипполит Валерьянович. — Суетиться и мгновенно реагировать положено господам из третьего отдела, — он скользнул по нам с Колобком, стоящим в начале коридора, насмешливым взглядом и поклонился. — А при нашей с вами работе следует семь раз отмерить и уж после, хорошенько подумав, резать. Верно я говорю, господин Колобков?
— Вашими бы устами, господин Воробьёв, да мёд пить, — отвечая
