Солёный зефир - Даша Art
Здесь душно. Дышать становится сложнее, когда твердая рука спортсмена двинулась вниз по руке. Голова закружилась, а ноги сделались ватными: он переместился с локтя на мою талию. Мягко и будто ненароком, пробуя возможность. Губы касаются моего уха, прикрываю глаза от удовольствия
— Постой так, — тихо, чтобы лишний не услышал.
Я замерла онемевшей статуей. Казалось, разум тоже отказал. Рука ощущалась такой горячей. Она прогревала мои внутренности сквозь слои ткани и кожи.
Капитан что-то говорил, неуверенно и смущенно. А я была уверена, что не усвоила ни капли информации, и при пожаре сгорю первой. Собственно, я уже тлею. Чтобы гореть нужно пламя, оно уже выжгло мое сердце.
И все же я вцепилась в ветку, надеясь, что она поможет мне вспыхнуть с новой силой. Понимаю, что нас могут заметить. Поднимаю глаза, но вместо любопытных взглядов упираюсь в спины и затылки. Никому нет до нас дела, да никому и в голову такое не придет.
Прикусываю губу, чтобы не вскрикнуть, когда мозолистая рука змеей заструилась под блузу, касаясь живота. Он дотронулся до моей кожи, я вздрогнула. По телу прошла конвульсия, будто от удара электрошокером. Слышу, как Игнат шумно втянул воздух носом. Кровь зашумела.
Оттолкнуть его — самое верное решение. Открываю рот, силясь что-то сказать. Но просто застываю с распахнутым ртом. Даже вдохнуть не могу. Парень теснее прижимается ко мне. Что творится в его голове?
Неужели никто ничего не видит?
Страх соперничает с блаженством от ощущения близости. Незнакомое. Заветное. Скрытое. Запретное. Подлое…
Его дыхание колыхало мои волосы, пальцы не двигались. Ласка не стала откровеннее или наглее. Словно и он достиг предела, на который мог решиться. Но даже так это было слишком. Сердце стучало, а низ живота заныл, подчиняясь инстинктам.
Я ждала… чего? Что он оттолкнет, когда поймёт, кто перед ним? Или что его рука сместится вверх или вниз? Каково будет почувствовать интимное прикосновение?
Все закончилось после того, как пожарный покинул зал, а завуч звучно отправила всех по классам.
Школьный поток подхватил меня, отделив от парня, понес к выходу. Рука соскользнула с моего живота. Я обернулась, чтобы увидеть Игната, оставшегося на месте. Он растерянно смотрел мне вслед, словно оглушенный.
Игнат
Тело болезненно пульсировало. Словно кровь вдруг превратилась в ядовитую смесь. Сердце качало её по организму, отравляя нутро. Кулак сжимается на столе рядом с пустой тарелкой, я прожигаю взглядом её затылок, еще чувствуя аромат корицы. Я не мог надышаться: новая извращенная форма нужды?
Мишка зудит над ухом, промывая мозги Сёме. Я не прислушивался, пока не услышал знакомое имя.
— На следующей неделе приедет Захар, — довольно просвещает друг.
К горлу подкатывает злость. Этого придурка я видеть не хочу. Даже знать, что он где-то существует, противно.
Сёма поворачивает голову, чтобы заглянуть себе через плечо. Туда, где сидела его девушка. Странно, но я запомнил её другой, с кучерявой охапкой волос. Может, перепутал.
Я тоже смотрю на их стол. Обстановка там была явно не лучше, чем за нашим. Никто не разговаривал, молча глядя в свои тарелки. Блондинка, сидящая к нам лицом, вовсе бросала на нас убийственные взгляды из-под очков. Если бы меня можно было смутить, я бы уже сделался красным, как здоровяк напротив меня. Он чувствовал её ненависть. А я не мог определить, кого она ненавидит больше. И главное — за что? Как много девчонки рассказывают друг другу?
— Ты меня слышишь?
— Слышу.
— Какого хрена не отвечаешь? — негодует друг.
— Ну приедет он, что я должен сделать? Начать плясать?
— Разве ты не рад?
— Очень. — Сморщенная рожа говорит об обратном.
— Я тебя не понимаю. Думал, ты обрадуешься. Захочешь устроить вечеринку. Это из-за нее? Ты не решил вопрос? Я же предлагал тебе… Кх-кх-кх…
Локоть врезается в его живот, останавливая бессмысленный поток слов. Семен поднял голову, но ничего не понял.
— Пусть приезжает. Вечеринку устраивать не буду, красную дорожку не раскатаю.
— У меня родаки отчаливают к тетке, — горло завяжет радушный хозяин. — Дом свободен.
— Тогда что ты от меня хочешь?
— Надо будет всех собрать.
— Собирай.
— А ты?
— У меня много дел. Сам облизывай его задницу.
Тогда, возможно, тренер и дальше будет смотреть сквозь пальцы на его косяки, позволяя другим разгребать заваленные комбинации.
Наевшиеся парни уже повскакивали со своих мест. Я тоже наелся, но продолжал сидеть. И смотреть.
Пальцы еще покалывает после прикосновения к её животу. Мне понравилась шелковая кожа, я хотел больше. Едва сдержался, понимая, что не имею права.
А что она?
Наблюдаю, как Маша спокойно поднялась с подносом в руках. На её лице отражалась лишь холодная безмятежность, словно ничего не произошло. Она не подарила мне свой взгляд, направилась к выходу. Ничего не чувствует? Ничего не почувствовала? Тогда почему не оттолкнула? Не возмутилась, послав меня на хутор бабочек ловить?
А если понравилось, то почему делает вид, что этого не было?
Вместо того, чтобы радоваться, я вновь и вновь прокручиваю вопросы. Неоправдавшееся ожидание разжигает негодование. Ведь мне понравилось быть к ней так близко. Хотелось прижать её крепче, зарыться носом в волосы, дышать их ароматом, наслаждаясь ощущением безопасности и тепла.
Голова загудела, виски пульсировали. Вот о чем говорила мама, жалуясь на боль.
Ухожу домой сразу после окончания последнего урока. Хотелось побыть в одиночестве: мыслей было гораздо больше обычного, да и превышен лимит чувств. Я ожидал покоя, но открыв дверь, сразу окунулся в наш личный семейный хаос.
— Я устала! — кричала мама со второго этажа. Видимо, отец только вернулся от своих друзей.
Что-то тяжелое упало на пол, заставив дом задрожать. Я ступил на лестницу, поднял глаза вверх, но остановился.
— Нет, это я от тебя устал! — Отец перешагнул черту своего холодного образа. — Я дал тебе всё, но тебе мало! Всегда недостаточно!
— Я тоже отдала тебе всю себя! — Мама перешла на визг, затем снова что-то уронила. На этот раз послышался звук разбитого фарфора. — Я родила тебе сына!
— Нашла чем гордится. Я взял тебя замуж брюхатую!
Если мама просто отчаянно кричала, выплескивая годами копившуюся боль, то отец жалил, словно скорпион, своими колкими фразами.
Конечно, я слышал об этом. Папа любит упрекнуть мать за это. Но колени все равно дрогнули. Я опустился на лестницу, прислонившись к холодной стене спиной.
— Вот только не надо мне это предъявлять! — От возмущения мама вот-вот взорвется. — Это ты меня обрюхатил! И не говори, что не специально.
Прикрываю глаза, чувствуя, как
