Я подарю тебе предательство - Лу Берри
Он знал, что больше никогда и ни за что не обидит своих детей, не поднимет руку на жену, не повторит совершенных ошибок. Вот только кто ему теперь поверит?..
Уходя из офиса, он думал о том, что пора увольняться. Теперь ему не нужно было это прикрытие — Поля уже знала о его настоящих доходах и деятельности. А значит, он может полностью сосредоточиться на создании игр и приложений, не теряя времени на то, чтобы трудиться на левого дядю.
Может быть, если он покажет Поле, что готов измениться, быть щедрым... она хотя бы позволит ему видеться с детьми?..
Толик и сам не мог понять, почему его так пугает мысль, что прежней жизни пришел конец. Что от него отвернутся дочь и сын.
Казалось бы: нет детей — нет проблем. Полная свобода. Никто не мешается, ничего не требует, не отвлекает от отдыха...
И никто не обнимет. Не скажет, что любит. Не поздравит с праздником нелепой, но трогательной открыткой, намалеванной от руки.
Мысли о будущем не внушали ему ничего, кроме страха и уныния.
С трудом дождавшись конца рабочего дня, он отправился в участок.
Там выслушал лекцию о том, что так нельзя обращаться с женой и детьми, и что в следующий раз меры будут пострашнее, чем просто профилактическая беседа...
На все слова кивал. Обещал, что больше так не будет — совсем, как провинившийся ребёнок...
ЕГО пытались пристыдить, но ему просто не могло стать хуже, чем уже было. Он сам себя ругал, сам себя ненавидел.
Из участка ноги сами привели его к дому, ставшему таким родным.
Толик кружился по двору не один час, не решаясь зайти внутрь, подняться наверх...
Он никак не мог найти подходящих слов. Он вообще никогда не был в этом силен.
Общение с компьютером всегда было для него куда проще, чем с людьми. Понятнее...
Время перевалило за десять, когда он наконец отважился подойти к подъезду. По-прежнему не знал, что станет говорить, не был уверен даже, что его пустят на порог.
Такой неловкий в своём раскаянии. Все, что он в этот момент знал — это что должен сделать хоть что-то, если не хочет остаться за бортом жизней своих детей.
Погруженный в эти мысли, он нырнул в подъезд. Не сразу заметил, что за ним вошли двое, чьи лица были обмотаны шарфами..
Не успел ничего сделать перед тем, как его скрутили и потащили к двери в подвал, что находилась недалеко от входа.
Рот оперативно заткнули чем-то вонючим. От страха у него свело все внутренности.
Стало ясно — его пасли. Напали отнюдь не случайно.
И нетрудно было догадаться, по чьему заказу. Такие люди, как Николай ничего не забывают.
Он практически не сопротивлялся. Было страшно, но он понимал - все это заслужил.
Они били больно, долго, чувствительно. Его лицо быстро превратилось в бесформенную маску. Рот заполнился кровью. Но худшее ещё было впереди...
Ему стали ломать пальцы. Медленно, методично, со вкусом. Очевидно, в наказание за то, что он посмел трогать Милу. Чужую игрушку.
По этой же причине ему отбили все, что было ниже пояса. Толик корчился и умирал от боли, мычал и плакал, зная, что все равно никто его не услышит.
Он даже почти желал умереть. Но понимал — его хотят не убить. Его хотят наказать. А для этого он должен жить и мучиться.
В какой-то момент он просто не выдержал пытки - отключился...
Сколько провалялся вот так — в луже собственной крови, не знал. Боль его вырубила и она же — заставила вновь очнуться.
Сломанные пальцы не слушались. Потеряли всякую чувствительность. Он еле как оперся на локти, отчаянно пополз вверх.
Сумел доползти до лифта. Доехал до нужного этажа...
Буквально по стенке подобрался к родной двери. Но позвонил в соседскую, ожидая, что Поля может даже не открыть, а соседка хотя бы поднимет шум...
И после этого мешком свалился у своего порога...
Я смотрела на того, кто беспомощно лежал у моих ног.
В нем едва узнавались Толины черты. Едва узнавался человек.
Пугало ли меня то, что я видела? Да.
Было ли мне его жаль? Как бы ужасно это ни звучало, но — нет.
Он не жалел ни меня, ни детей. И я теперь отвечала ему взаимностью.
Он сделал слишком много того, чего я никогда не смогу забыть. Лгал, предавал, обкрадывал, готов был даже убить..
Не было ни единой причины, по которой я теперь могла его жалеть. Он получил по заслугам. И от кого — было достаточно очевидно.
Уж конечно, не от Милы, которая полностью осталась без денег. И явно не обладала нужными связями, чтобы натравить на человека таких умельцев...
Было глупо со стороны Толика перейти дорогу такому, как Николя Антонович.
Пока в моей голове пролетали эти мысли, рядом причитала и безостановочно крестилась соседка.
- Кто ж его так?! Что за звери?! Что же делать, Полина, что делать?!
Именно эти звуки заставили меня быстро прийти в себя.
- Зоя, ступай к себе, я разберусь, - проговорила я твёрдо.
Дважды просить не пришлось. Она тут же скрылась за дверью, а я.
Нет, я не собиралась тащить его в дом. Во-первых, это было опасно — перемещение могло только усугубить его состояние. А во-вторых, и это — самое главное.
Мне нужно было думать в первую очередь о своих детях. Они не должны были видеть отца в таком состоянии. Лиза и так до сих пор переживала из-за того скандала и удара, а Паша — пытался смириться с тем, что отец — какой бы он ни был плохой — больше с нами не живёт.
И я не собиралась пугать их ещё сильнее таким зрелищем. Я обязана была их защитить.
Выйдя на площадку, я закрыла за собой дверь квартиры. Достав из кармана телефон, позвонила в скорую.
А следом - свекрови. Этот мерзавец теперь был исключительно её заботой.
Не моей.
28.
- Поля...
ЕГО голос прозвучал тихо, надсадно, надтреснуто. Толик зашевелился, пытаясь зачем-то встать.
Я спешно присела с ним рядом, как можно аккуратнее удержала на месте.
- Не двигайся. Неизвестно, какие у тебя травмы. И силы тратить на разговоры, наверно, тоже не стоит.
Я придерживалась базового правила, известного любому водителю: пострадавшего нельзя перемещать без участия медиков, если нет на то острой необходимости. Не зная, что именно у него повреждено — можно сделать только хуже.
