Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
А. М. Можно я добавлю еще один маленький вопрос на близкую тему? Это такая, в общем-то, распространенная, повсюду присутствующая сейчас тема, связанная с Европой, – не только со старением населения, но и с изменением его этнического состава. Есть ли у вас подходы к этой теме?
У. З. Да, в моем фильме как раз рассказывается о двух героях-антиподах, которые пытаются найти работу, один – на Западе, другой – на Востоке. В Австрии, в Вене, все уборщицы – приезжие из Восточной Европы, с Балкан. Пол-Молдавии, так сказать, устремляется на Запад – женщины устраиваются уборщицами. Мужчинам найти работу трудно, а женщины работают нелегально. Вот один из аспектов этой темы.
З. А. Что вы думаете об этике документалиста?
У. З. Конечно, границы есть, но в моих фильмах их определяю я. Не зритель, не критик, только я сам. На меня, как на режиссера, как на создателя фильма, возложена вся ответственность за отношения с людьми в процессе работы над картиной. И я должен чувствовать, насколько далеко могу зайти, где следует обозначить границу. Я также знаю, что эти границы индивидуальны и для зрителя. Есть люди, которые хотят смотреть мои фильмы снова и снова, другие же вовсе не могут их видеть. Очевидно же, что единых, общепризнанных границ быть не должно.
З. А. Вы предпочитаете снимать на цифру или на 35‐мм пленку?
У. З. У всего есть свои преимущества и недостатки. Что касается меня, то я – за кинопленку. Картинка, получаемая при помощи цифровой камеры, – это телекартинка, картинка клиническая, вылизанная, почти неживая. Картинка же, снятая на кинокамеру, дышит. Кроме того, в ней всегда присутствует черный цвет – все 24 кадра. Разница между цифровой и кинокамерой сопоставима, скажем, с разницей, которую мы ощущаем при прослушивании компакт-диска и пластинки.
С другой стороны, у цифровой камеры есть свои преимущества: она маленькая и незаметная. Она позволяет снимать то, что невозможно снять на большую кинокамеру.
З. А. Вам не мешает, что, снимая на пленку, вы можете что-то важное упустить, когда будете перезаряжать?
У. З. Нет, для меня это не проблема. Хотя, конечно, дорогое удовольствие. Используя видео или цифровую камеру, постоянно поддаешься соблазну снимать бесконечно, – и это ничего не стоит. Но я думаю, для тех, кто снимает кино, важно осознавать, что ресурс исчерпаем, – вот что позволяет разумно его использовать, распределять. Подумайте только, зачем туристам все эти тысячи часов отснятых материалов, что из этого потом остается?
З. А. А такой трудный фильм о туристах вы будете снимать на пленку?
У. З. Да, конечно.
А. М. А вы не хотите использовать то, что они снимают, их собственные любительские съемки?
У. З. Да, я это планировал.
З. А. Мне кажется, было бы интересно сделать фильм, полностью смонтированный из материалов, снятых на камеру наружного наблюдения. Что вы думаете об этом?
У. З. Хорошая идея.
А. М. Я хотел бы задать вопрос, который не требует длинного ответа – ну, может быть, пары фраз. Все-таки самые известные австрийские режиссеры последних лет – Ханеке, Главоггер, Зайдль. У Главоггера есть хороший фильм «Frankreich, wir kommen».
У. З. Он сейчас работает над интересным фильмом – думаю, это будет его лучший фильм. В центре повествования – тяжелая, черная работа во всех уголках земного шара.
А. М. Так вот, есть ли что-то общее, можно ли говорить о какой-то «австрийской волне», есть ли какая-то пристальность взгляда особая? И что это, черта национальной культуры или просто случайное совпадение?
У. З. Ну да, отчасти это совпадение, но у всякого совпадения есть свои причины. О каком-то совместном, общем наступлении речи не идет. С Ханеке я познакомился всего четыре года тому назад. Главоггер был моим ассистентом. Но единства в образе мышления у нас нет, равно как и направления как такового.
З. А. Я хотела бы продолжить вопрос. Вы снимаете, грубо говоря, маргиналов…
У. З. Это лишь отчасти так.
З. А. Тем не менее. Ханеке в фильме «Скрытое» («Caché») разоблачает буржуазность на ее же поле, снимает антибуржуазную картину в стилистике буржуазного европейского кино. Работая «на их территории», подрывает их идеологию. Когда стилистика входит в противоречие с идеологией, получается тонкая режиссерская работа. Так вот, я хотела спросить: а вам интересны такие персонажи?
У. З. Здесь опять же нет границ. Я не выделяю конкретные социальные слои, представляющие для меня особый интерес. Думаю, любая тема в значительной мере затрагивает интересы определенных людей или какого-то определенного слоя общества. Однако, исходя из собственного опыта, могу сказать, что люди из низших слоев, как правило, более открытые, более доступные, они не притворяются, не закрываются – и на пленке они такие же, как в жизни. И кино получается не лживым. Сам я из буржуазной семьи. Но я всегда очень хорошо относился к людям, занимающим более низкую ступень в обществе, – их прямота всегда была мне симпатична.
А. М. Позвольте вопрос, на который хотел бы попросить подробно ответить. Вы говорили о чувстве реальности. Очевидно, что у вас есть свои подходы к этой реальности. Мы знаем, что вы предпочитаете прогуливаться в одиночку по нетуристическим местам не только, наверное, Москвы, в то время как остальные гости фестиваля редко выходят из гостиницы. Мы знаем, что для своего последнего проекта вы осуществили путешествие на машине через Румынию, Украину – путешествие, на которое вряд ли решился бы рядовой европеец. Насколько для вас все это важно? Ну, и хотел бы, чтобы вы все-таки рассказали, может быть, о каких-то моментах, связанных с московским опытом и с вот тем путешествием в связи с новым проектом.
З. А. За что ваш взгляд зацепился в Москве и что именно вы захотели увидеть здесь, в закрытом мегаполисе?
У. З. Я не провожу границы между жизнью и съемками фильма. Работа над каждым фильмом – это этап моей жизни, отрезок времени, который я проживаю бок о бок с определенными людьми. Я исследую новые страны или местности. И мне ничего не остается, как проехать через всю Украину, если я хочу что-то рассказать об этой стране в своем фильме. К тому же я очень любопытный человек. И, гонимый любопытством, я еду туда, где и происходит собственно жизнь. Для нашего общества характерна социальная закрытость: определенные категории людей вращаются в определенном и замкнутом кругу себе подобных. Другие группы людей им незнакомы, неинтересны. Да, а что
