Постдок-2: Игровое/неигровое - Зара Кемаловна Абдуллаева
Дистанция взгляда
Беседа с Ульрихом Зайдлем
Ульрих Зайдль был членом жюри Московского кинофестиваля в 2005 году. Мы с Алексеем Медведевым надеялись, что наша встреча непременно будет, несмотря на занятость Зайдля, не одна, и не ошиблись: вторую предложил режиссер.
четверг, 23 июня
Зара Абдуллаева. Одна зрительница после просмотра «Моделей» с удивлением сказала, что ваши героини ведут себя для документального кино чересчур естественно. Это парадокс или нет?
Ульрих Зайдль. Нет, они действительно выглядят естественно. И в этом, собственно, состоит моя цель: выбрать именно таких исполнителей, которые смотрелись бы на экране максимально естественно. У меня уходит очень много времени на поиск таких людей.
Алексей Медведев. Я продолжу этот вопрос. Есть такой чешский режиссер Петр Зеленка. Его фильм «Хроники обыкновенного безумия» представлен в конкурсной программе нынешнего фестиваля. Однажды я спросил, каков его секрет общения с непрофессиональными актерами, ведь половина актеров в его фильмах – именно непрофессионалы. И его ответ был довольно любопытным: «Я заставляю их уставать. Я репетирую, репетирую, и к концу вечера они настолько устают, что начинают хорошо работать». Каковы ваши секреты?
У. З. Это мне нравится (смеется). Что касается меня, то прежде, чем приступить к съемке, я провожу очень много времени с этими людьми, я просто хорошо их знаю. И даже в некотором смысле принимаю участие в их личной жизни. Разные ситуации бывают, разные сцены. Например, в ходе съемок «Собачьей жары» я сажал актеров в стоявший на солнце душный автомобиль и оставлял их в этой «парилке» на некоторое время, чтобы они вспотели по-настоящему. Вот, скажем, один из способов. Пот всегда должен быть настоящим.
А. М. А слезы?
У. З. Тоже.
З. А. Где проходят границы между неигровым и игровым кино?
У. З. Я как раз известен тем, что нарушил эти границы. С самого начала снимал картины, которые, по сути, являются синтезом документального и игрового кино. Критики уже многие годы враждебно ко мне относятся именно из‐за того, что я делаю такие фильмы. Ну, большинство критиков.
З. А. Когда я смотрела «Собачью жару», то внезапно почувствовала близость вашего взгляда к взгляду фотографа Бориса Михайлова – внутреннюю, конечно, близость. При том, что в картинке между вами нет ничего, казалось бы, общего. Это такой нейтральный, дистанцированный и одновременно совсем не бесстрастный взгляд, который дает особую выразительность, потаенный лиризм.
У. З. Я с Михайловым познакомился позднее – уже после того, как завершил работу над «Собачьей жарой». Я увидел его фотоальбомы в книжных магазинах в Германии. И, конечно, сразу же испытал чувство родства. С тех пор его фото меня не отпускают. Хотя сам я подобных фотографий никогда не делал. Но почувствовал близость – близость взгляда, направленного вовнутрь. Я в своих фильмах тоже часто обращаю камеру в самую сердцевину – откуда другие режиссеры предпочитают отводить объектив, – в некую интимность. Сюда обычно заглядывать не принято. Это – наблюдение. Так сказать, дистанцированное наблюдение. И Михайлов делает фотографии, к которым постоянно мысленно возвращаешься.
А. М. В фильме «Иисус, Ты знаешь» камера стоит как бы на месте алтаря, на месте Бога, и к ней обращаются герои фильма. Этот прямой взгляд, о котором вы говорили, кому он принадлежит в вашем фильме? Принадлежит ли он вам как автору или одному из персонажей, или же он анонимен?
У. З. Сначала он принадлежит мне, потом – зрителю. В этих сценах зритель становится причастным к той самой интимности, проникает в нее, чего, как правило, он не делает. В фильме люди молятся. Обычно люди обращаются к Богу наедине с собой или же мысленно, а здесь они говорят в камеру. Кроме того, церковь как съемочная площадка полностью соответствовала моему стилю съемок. Для меня важна прежде всего центральная перспектива, а пространство церкви уже отцентровано само по себе. Критики сравнивали место, где стояла камера, с алтарем. На мой взгляд, это идеальное пространство для фильма.
З. А. Как меняется ваш взгляд на эту реальность? Что ведет к новому пониманию: расположение людей, объектов? Или же новое понимание мизансценирует пространство?
У. З. Да, жизнь и реальность меняются с молниеносной быстротой. И я принимаю в этом участие, то есть все это вижу и чувствую. Я вторгаюсь, врываюсь в эту реальность. Отправной точкой моих фильмов зачастую являются мои личные переживания, мое общение с людьми, мои наблюдения – жизнь, какой я ее вижу. Это и является исходным материалом для фильма. И в этом отношении надо всегда оставаться верным реальности, обращать свой взгляд на то, от чего другие отводят глаза. Всегда существуют некие общественные табу. Я, к примеру, планирую снять фильм или даже несколько фильмов, посвященных массовому туризму. Я считаю, что эта тема еще слишком мало разработана, а ведь туризм – это машина, оказывающая влияние на весь мир, на всех людей, на их поведение.
З. А. Включая секс-туризм?
У. З. Да, конечно.
З. А. Когда вы ставите камеру, чего вы ждете?
У. З. Каждый, кто ставит камеру, должен для себя решить ряд вопросов: где будет стоять камера, какой оптикой она будет оснащена, насколько она подвижна, каким будет свет и т. д. Я режиссер, который на что-то смотрит, а камера стоит там же, где я, или вместо меня.
З. А. А как в этой связи вы обходите табу, о которых упомянули?
А. М. И, если можно, я дополню этот вопрос, потому что он близкий по содержанию. Вы упомянули тему массового туризма. Какие существуют другие темы и самые важные табу для современного общества? О чем люди сегодня предпочитают забывать и на что бы вам хотелось наставить свою камеру сейчас или в будущем?
У. З. В современном обществе существует целый ряд институциональных данностей, которые окружены ореолом запрета. Я, к примеру, сейчас работаю над фильмом, который называется «Импорт-экспорт», где речь идет главным образом о безработице среди молодых. Однако часть съемок ведется в доме престарелых. И здесь разница между Западной и Восточной Европой колоссальна. На Западе в домах престарелых есть все – медикаменты, оборудование, – но люди себя там ощущают как в тюрьме. Они не получают, так сказать, «человеческого ухода». Сегодня наше общество стареет – и уже совсем скоро пожилых людей будет гораздо больше,
